тяжёлыми струями, оседал на мутном стекле, оставляя водяные разводы, словно короткие, забытые письма. Металл звенел — звонко, почти обиженно, когда Феликс опускал в кипящую воду очередные щипцы. Кипятильник стоял прямо на старой железной плитке, шипел, пузырился, и вся комната наполнялась запахом перегретого железа, влажной карболки, сырости, в которой, казалось, поселился целый век.

— Да ты их там час уже варишь, — пробормотал Игорь Павлович, закатывая глаза, хмурясь на дым из-под крышки. — Уголь зря жжёшь. Они ж не новые станут от этого, всё равно ржавые, как были.

— Станут чище, — спокойно сказал Феликс, не поднимая глаз, наблюдая, как пузырится вода. — Щипцы должны стерилизоваться не меньше пятнадцати минут.

— Да хоть полдня держи, — вздохнул санитар, привычно потирая ладони, — толку-то? Вчера этими же кровь у трёх человек выдирали, и ничего. Все живы, никто не жалуется.

— Пока живы, — тихо отозвался Феликс, и в голосе прозвучала усталость, будто он сказал это уже тысячу раз.

Игорь фыркнул, поёжился:

— Ты, Федя, не будь занудой. У нас тут не институт. Тут поток. Людей — очередь до лестницы. Кто ждать будет, пока ты свои железки варишь?

— Пусть подождут, — жёстко отрезал Феликс. — Лучше пять минут на стерилизацию, чем потом неделю заражение лечить.

— Заражение, — передразнил Игорь, разводя руками, — мы тут тридцать лет работаем, и никто не умирал. Всё это заграничные страшилки.

Дверь в кабинет вдруг распахнулась с сухим хлопком, будто сквозняк швырнул её, но нет — это вошла Клавдия. Белый халат — без единой складки, волосы аккуратно убраны, ни одной лишней детали. Глаза холодные, пристальные, как ледяная вода в феврале. Казалось, она почувствовала нужный момент, чтобы войти, — и теперь весь воздух вокруг стал тоньше, прозрачней, опасней.

— Что здесь происходит? Почему не принимаем пациента? — голос Клавдии, как удар линейки по столу. Она встала в проёме, белый халат отбрасывал резкую тень на плитку.

Игорь кивнул на Феликса, криво улыбнулся:

— Вот, товарищ Серебряков у нас решил по-новому работать. Инструменты, говорит, надо кипятить не меньше четверти часа.

— Чего? — Клавдия резко нахмурилась, губы стали тонкой линией. — Кто вам дал такое указание?

— Это санитарные нормы, — спокойно ответил Феликс, не опуская взгляда. — После каждого пациента инструмент должен быть обработан и простерилизован. Иначе — риск заражения.

Клавдия подошла ближе, заглянула сверху в кастрюлю — пар ударил ей в лицо, она чуть отстранилась.

— Риск заражения, говорите? — в голосе у неё мелькнула насмешка, почти угроза. — В нашей больнице, товарищ Серебряков, микробы — не главная опасность. Тут, если вы не заметили, болезнь одна — хроническая нехватка времени и угля.

Феликс не отвёл глаз, только сильнее сжал ложку в руке.

— Но если не кипятить как следует, инфекции могут распространяться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, не слишком упрямо. — Вы же знаете, сколько случаев сепсиса после удаления зубов.

— Я знаю, — перебила Клавдия, взгляд стал острым, как лезвие. — Только не вам меня учить, товарищ Серебряков. У нас есть инструкции Наркомздрава. Там всё расписано: пять минут достаточно.

— Недостаточно, — тихо, но твёрдо возразил Феликс.

— Что?

— Недостаточно, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Некоторые бактерии… — он на миг запнулся, но уже не мог остановиться, — …не погибают за это время.

Клавдия сузила глаза, в её лице появилась опасная внимательность, будто она наконец увидела перед собой не подчинённого, а возможную угрозу. В кабинете повисла тугая, хрупкая пауза, наполненная паром и запахом перегретого металла.

— А вы, значит, лучше Наркомздрава знаете?

— Я… — Феликс замолчал на миг, потом выдохнул. — Я просто привык работать по-другому.

— По-другому? — в её голосе зазвенела ледяная насмешка. — Это как, по-заграничному, что ли? Или в вашей Твери свои особые правила?

— Нет, — тихо сказал он, глядя себе под ноги, ощущая, как холод медленно поднимается к горлу. — Просто… более аккуратно.

— Аккуратность — хорошо, — согласилась она, но в её голосе не было ни сочувствия, ни одобрения. — Но у нас, товарищ Серебряков, не лаборатория. Здесь коллектив, и каждый работает по установленным нормам, а не по своим фантазиям.

— Это не фантазии, — вырвалось у Феликса слишком резко. — Это практика. Наука.

— Наука, — повторила Клавдия, будто пробовала слово на вкус, медленно, с осторожным презрением. — А вы где её, науку, изучали?

Во рту пересохло, сердце ёкнуло: минута, когда любой звук может стать последним правильным или первым ошибочным.

— В… Калининском институте, — выговорил он, слегка запнувшись на первом слоге.

— В Калининском, — кивнула она, записывая что-то в потёртую тетрадь. — Интересно. А я думала, там таких заумных не выпускают.

Она подошла к столу, неспешно листая страницы, и сделала несколько коротких, чётких пометок. В комнате снова воцарилась тишина — густая, тягучая, сквозь которую пробивался только хриплый пар из кипятильника и тихий стук сердца в висках.

— Ладно, — сказала Клавдия после долгой, вязкой паузы, глядя куда-то сквозь Феликса. — Считаем, что первый день у вас — учебный. Но впредь прошу без самодеятельности. У нас не экспериментальная клиника.

— Понял, — тихо отозвался он, чувствуя, как голос звучит слишком глухо, будто из-под воды.

— И ещё, — добавила она, бросив взгляд через плечо. — Инструменты кипятить будете ровно пять минут. Не больше. Уголь на учёте, и каждый кусок важен.

Дверь за ней захлопнулась с коротким, нервным стуком. В кабинете повисла плотная тишина, в которой даже пар из кипятильника казался тяжелее, будто разливался по полу невидимой ртутью.

Игорь кашлянул, опёрся на край стола, и сказал негромко, не глядя на Феликса:

— Зря ты с ней спорил. Она не любит, когда ей перечит санитар, врач — кто угодно. Для неё слово — это закон.

Феликс медленно опустился на жёсткий стул, положил ладони на колени, стараясь не сжимать их до белых костяшек.

— Я не спорил, — пробормотал он. — Я пытался объяснить.

— Это одно и то же, — хмыкнул Игорь, чуть улыбнувшись в усы. — Тут объясняют только начальству, а не наоборот.

Он подошёл к кастрюле, осторожно вытащил щипцы, пар от них шёл с кисловатым привкусом железа.

— Всё, хватит их варить. Остынут — и снова в