показалась мне такой маленькой, когда шла рядом со мной. Её длинные рыжие локоны обрамляли лицо — вьющиеся и спутанные. На ней было длинное чёрное платье поверх той же пары кожаных ботинок на шнуровке, которые она носила на Играх. Платье висело на ней. Даже всего за два дня она, казалось, похудела.

Мне было неприятно видеть её такой. Я знал, что она горюет. Её бледная веснушчатая кожа покраснела и покрылась пятнами. Я мог бы сказать, что она плакала. Любая другая девушка выглядела бы развалиной. Но не она. Меня нервировало, насколько она всё ещё была красива. Я скучал по её лицу.

Я поглубже засунул руки в карманы, сопротивляясь желанию сказать это вслух. Она выглядела хрупкой, но я знал, что это не так. Что бы она ни думала о себе прямо сейчас, я знал: она сильная. Жаль, что я не мог подобрать правильные слова. Я хотел рассказать ей, как каждая секунда просмотра Игр разрывала меня изнутри. Это было худшее чувство в мире. Особенно видеть, как ей приходится драться со своей подругой. Моё сердце болело за неё.

Но слова не шли с языка. Я не был уверен, что она вообще захочет их услышать. Не от меня. Или, может быть, я беспокоился, что покажусь слабым, слишком сильно обнажив это чувство, ползущее у меня в груди. Поэтому я украдкой бросал взгляды. Расстояние между нами казалось слишком близким и слишком далёким одновременно.

Затем она шокировала меня, нарушив молчание:

— Я хотела поблагодарить тебя.

Я удивлённо моргнул:

— Что?

— Я у тебя в долгу. То, что ты сделал, заставив меня выпить твою кровь, вероятно, спасло мне жизнь, — она остановилась, повернулась и посмотрела на меня. — Если бы ты не отдал её мне…

Риган и другие убили бы её. Она не стояла бы сейчас здесь, рядом со мной. Я чуть не потерял её.

У меня перехватило дыхание. Всё время, пока я наблюдал за ней, я задавался вопросом, ненавидит ли она меня за то, что я заставил её выпить это. И всё же теперь она была здесь, благодарила меня за то, что я заставил её сделать то, последствия чего она ещё не до конца понимала. Что-то внутри меня скрутило и кольнуло. Когти стыда. Когти вины.

— Ты мне ничего не должна, — натянуто сказал я. — Я просто рада, что ты выжила.

Её зелёные глаза посмотрели в мои:

— Так вот почему у нас проблемы? Из-за твоей крови?

Она не знала и половины всего. Я провёл рукой по волосам:

— Нет. По крайней мере, я так не думаю. Дело не только в этом. Хотя я действительно нарушил правила, отдав её тебе.

Я хотел оградить её от назревающей конфронтации. Мне хотелось спросить её, чего она от меня хочет, если дела пойдут в определённом направлении. Мои мысли продолжали возвращаться к Риган, и каждый раз, когда это происходило, моя ярость грозила перерасти через край. Она бросила мне вызов. Напала на Пендрагон, когда они должны были работать вместе. Я знал, что это произойдёт, но даже так, когда те три девушки загнали её в угол, это могло перерасти в кровавую баню. Мне стало интересно, знала ли Риган, как близко она была к смерти в тот день. Или насколько близко она всё ещё была.

Пендрагон выжила на Играх только благодаря мерам предосторожности, которые я принял: дал ей свою кровь, попросил Вишу приглядывать за ней. Это, а также её собственная сила и присутствие духа. Она не запаниковала. Как только наркотики вышли из её организма, она взяла себя в руки и сделала всё, чтобы выжить. Даже когда это означало убийство одного из её лучших друзей. Она прошла все испытания, которые ей устроили, и я гордился ею. Так чертовски гордился.

Я подумал о Корегоне. Теперь у нас с Пендрагон было это общее. Мы оба убили друга. Я сомневался, что это будет то, о чём мы будем с любовью вспоминать вместе.

Виша. Меня охватила паника. Я задался вопросом, рассказала ли она Пендрагон правду о том первом дне на тренировочном дворе. Виша зашла дальше, чем предполагалось, поэтому мне пришлось попросить Шанкару вмешаться. Несмотря на это, я инициировал подготовку. Если Пендрагон когда-нибудь узнает — она будет в ярости. Тот факт, что она сейчас так спокойно шла рядом со мной и благодарила меня, должен был означать, что Виша хранила молчание.

Я держался рядом с ней, пока мы приближались к кабинету директора. Мы вошли внутрь, и атмосфера обрушилась на меня, как ледяная стена. Ким сидел за своим столом, накинув тёмную мантию. Его проницательный взгляд метнулся вверх, когда мы вошли, и на меня словно обрушился груз всех ожиданий Кровавого Крыла. В директоре Киме не было и никогда не было ничего утешительного. Он был холодным, бескомпромиссным лицом Высокородной власти в «Кровавом Крыле».

В дальнем правом углу стоял мой дядя. Виктор Дракхэрроу, живое воплощение привилегий Высокородных и семейного устрашения. Он был старейшим из Высокородных в зале. Он посмотрел в мою сторону, его глаза горели глубоким и тревожным красным светом. Его взгляд переместился на Пендрагон, и я почувствовал, как у меня по коже побежали мурашки. Мне захотелось схватить его за подбородок и повернуть голову в другую сторону. Ничего об этом грязном, отвратительном старике не должно быть рядом с ней.

Я заставил себя посмотреть в другую сторону, и мой взгляд упал на Риган. Она сидела на деревянном стуле слева от стола Кима. Она выглядела во всех отношениях избалованной принцессой Высокородных кровей, с высоко поднятым острым подбородком и самодовольно надутыми губами. Позади неё стоял её отец, лорд Пансера, высокий мужчина со многими чертами лица своей дочери, но ещё меньшим её обаянием. Его пристальный взгляд скользнул по Пендрагон, как будто она была чем-то, прилипшим к подошве его ботинка.

Мой желудок сжался. Я держался поближе к Пендрагон, когда дверь со щелчком закрылась за нами.

Директор Ким прочистил горло:

— Я не думаю, что представления требуются. Мы собрались здесь сегодня, чтобы обсудить поведение триады Блейка Дракхэрроу во время Игр Консортов. Есть вопросы относительно действий его супругов, в частности, отсутствия сотрудничества между ними, а также нескольких нарушенных правил. Последствия должны быть определены.

Моё сердце уже бешено колотилось. Очевидно, отец Риган был здесь в качестве её представителя при Киме. А наш? Старый добрый дядя Виктор. Я ни за что не хотел, чтобы Виктор защищал Пендрагон. Я был здесь ради неё. Я бы говорил за неё.