затихала, и татары набегами не беспокоили; рать царя Московского возвращалась домой… И вдруг такое!

С заката набежали свинцовые, тяжелые от снега тучи; ледяное дыхание порывистого ветра пронеслось по узким улочкам Салтыковой Девицы, раскидывая солому с крыш – и завывая, словно дикий зверь! В тон ему закричали и заголосили бабы; испуганно прижались к ним дети, заплакавшие следом за матерями… А бледные от волнения и напряжения казаки собрались на майдане – главной площади городка.

- Не робейте, братья, отобьемся! – зычно воззвал сотник Трикач, рукою указав на крепостные ворота. – Разве за то проливали казацкую кровь, чтобы вновь под круля лечь? Разве за то рубились с ляхами, чтобы панская рука вновь обрушила кнут на наши спины – обращая вольных казаков в бесправные холопья?!

Недовольно загомонили люди на майдане – не хотят казаки вновь ложиться под круля! Но и драться с королевским войском – разве можно? Разве выстоит горстка черкасов?

Последние слова озвучил высокий, даже долговязый и жилистый Терентий – бывший мужик-кмет, ставший казаком только при Богдане, да после хмуро добавил:

- Коли драться зачнем, так ведь всех казаков перебьют, а баб с детишками – в татарский полон.

Терентия поддержал мясник Микола – мужик дородный, с окладистой черной бородой. Он также никогда казаком не был, но сумел записаться в реестр при Богдане; у мясника Миколы водилось лишнее серебро, и он умел угодить казацким сотникам и полковникам, выставив на стол ядреной горилки и необычайно вкусного салица с мясными прожилками, густо приправленного чесноком и перцем. И в отличие от Терентия, в сече он ни разу не был…

- Пусть ляхи спокойно через город пройдут! Авось откупимся-то от полона. Все же таки королевской войско!

- С крулем татарва идет, то слова гонца. – негромко вроде ответил нежинский казак Василько, оставивший полк после убийства Якима Сомко и Василия Золотаренко. Сказал негромко, но его услышали. – Откупиться от них не выйдет – заприметят серебро, так заберут всю твою мошну, Микола.

Стушевался бородатый, но нашелся что ответить:

- А ты не каркай! Ежели не отступимся, так все и поляжем. И не будет ни женок, ни детей, ни скотины… Ни самого города!

- В твоих словах есть резон, Микола, – с угрюмой усмешкой перебил Трикач, – Но больно коротка твоя память... Запамятовал видно и ты, Терентий, что когда еще предатель Выговский шел по правому берегу Днепра, то собирал он всех казаков, верстал всех мужиков подряд. И тех, кто при Богдане в реестр записался, и кто никогда в жизни не казаковал… Бросил он тогда черкасов на убой под московские пушки да сабли при Конотопе, без жалости своих гробил – и сотнями, и тысячами. Когда же пришел черед расплатиться с татарами – то расплатился он женками и детьми погибших… Этой участи желаете, браты казаки? Изменниками стать, присягу царю Алексею Михайловичу нарушить – да сгинуть клятвопреступниками?!

Притихли казаки, почернели с лица… Слова сотника возымели действие – но ведь то Выговский, а тут сам король! Неужто королевскому слову веры нет? Вдруг на сей раз то пронесет, оставят ляхи город в покое, коли присягнуть Казимиру?

И вновь голос взял не унявшийся Терентий, озвучивший мысли многих собравшихся на майдане черкасов, ободряюще загомонивших. Сжал губы Трикач, стиснув рукоять сабли так, что пальцы побелели! Но прежде, чем ответил бы он резко, слово взял Василько:

- Да не иначе память у вас отшибло, браты? Когда такое было, чтобы круль обещал – а паны выполнили?! Может, сдержали они свои обеты, когда казаки пошли на Москву с Сагайдачным? Может, отблагодарили за казачью кровь, пролитую в сече с турками у Хотина?! Или за то, что спасли панов под Смоленском, когда их Шеин давил? Нет! Выговский вот, подписал с королем Гадячский договор – ну и где оно, «княжество русское»?! А воеводе Шереметьеву под Чудново что обещали – а что выполнили? Татарам отдали всех русских ратников в полон, вот и вся недолга… Коли обманывают и предают ляхи наших гетманов и родовитых воевод московских, княжеской крови – кто же тогда будет держать слово, данное нам, простым казакам?

Трикач согласно кивнул – и тотчас возвысил голос:

- Василько верно говорит, братья – и выбор у нас невелик. Присягнем крулю – и чуть позже сгинем от пуль московских да вострых клинков царских ратников… Сгинем как последние предатели, как вероотступники – как шелудивые псы! И расплатиться круль с татарами вашими же родными – полона им все одно не избежать. Но ежели будем драться – то умрем, сохранив нашу свободу… Не изменив вере отцовской! А за казацкую кровь и слезы наших родных мы спросим с ляхов да татар вострыми сабельками и огнем. Пусть кровью умоются псы прежде, чем город добудут!

Василько первым поддержал сотника:

- За веру и свободу, браты!

- Да-а-а! – дружно загомонили казаки, поддерживая сотника. – За веру и свободу!!!

Не все собравшиеся на майдане, впрочем, поддержали разгорячившихся – или просто более смелых соратников. Нет, они понурили головы и опустили взгляд – не имея душевных сил смириться с тем, что скоро наступит конец, а близких ждет участь разграбления и полона.

Заметив это, Трикач вновь возвысил голос:

- Пусть в городе останутся лишь те, кто твердо решил для себя драться с ляхами. Кто же готов рискнуть и довериться крулю, пусть оставит «Девицу» прямо сейчас – с семьями или без, как хотите. Вас не осудят – но зброю свою оставьте соратникам…

Сотник хотел было добавить, что паны первыми же бросят на стены тех, кто сейчас оставит крепость – но это могло бы изменить решение самых малодушных, способных в будущем открыть ворота ворогу за обещание помилования. И вместо этого Трикач добавил:

- Но решите все для себя сейчас, пока ляхи не появились под стенами. Ибо после мы заложим ворота изнутри.

…- Спаси Господи!

Василько, замер на стене острога, уставившись на закат – с той стороны подходило к «Девице» коронное войско Яна Казимира… И оно было огромным – возможно, самым большим за все время войны войском, когда-либо собравшимся под началом ляхов. Под стены «Салтыковой Девицы» явились и поляки, и литовцы, и татарская орда, и наемники немцы да мадьяры… И был это уже не тот сброд полупьяных и разжиревших на обильных харчах шляхтичей, что гонял Хмельницкий в самом начале восстания.

Это были матерые вояки, отстоявшие свою землю у шведов и научившиеся