реке. На другом конце улицы – важные думные дьяки неспешно следуют по своим делам, словно и не замечая водоворота жизни вокруг.

Отдельной властью на улицах ступают стрельцы – ходят парами, как и Илья с Мишкой. Красные парадные кафтаны, суконные и длиннополые, что подпоясаны красными же кушаками, посеребренные рукояти клинков… Стрельцы несут караульную службу, присматривают за порядком – а когда нужно, и пожары тушат. И прочий люд посматривает на своих защитников хоть и без подобострастия, но с уважением…

Московский быт суров и медлителен. Дома большей частью деревянные, крыши крутые, стены из рубленого бревна перемежаются и здесь, и там белокаменными. У богатого купца дом опоясан резным крыльцом, в окнах – слюдяные оконца, а внутри хватает ковров, привезенных из Астрахани. У простых людей все попроще: печь, широкая лавка, деревянная посуда – да сундучок с одеждой, нередко служащий отдельным спальным местом.

Печное тепло наполняет избы зимой – а во дворах у многих крепкие хозяев имеются бани; кто победнее, посещает общественные. А ведь обилие бань, русская любовь к жаркому пару и чистоте тела для немцев до сих пор является поводом для удивления! По утрам звонари созывают народ в храмы, на крестные ходы и службы, где можно услышать и весть невеселую, и утешительное слово, и грехов отпущение.

Великолепие Москвы опирается на труды многих поколений, на терпение и силу народа. Пыльная, огромная, разномастная и шумная, она вобрала все, что смогли дать ей века людских трудов. Ни пожары, ни нашествия, ни бунты не смогли сломить ее.

И теперь уже не смогут!

Многие века враги осаждали ее стены, но никто не мог покорить ее дух. Здесь, в этом великом граде, сосредоточились власть, сила и богатство Русского царства – и как бы не менялись времена, в сердце России всегда будет стучать старая добрая Москва, наполненная шумом улиц и шепотом древних соборов, горячим хлебом на площадях и надеждой в душе каждого жителя и гостя…

- Может, охолонимся маленько? Кваску студеного пригубим, а? – предложил Пешков.

- Доброе дело говоришь, друже…

В полутёмной кормчей избе товарищам налили в братину студеного кваску, что стрельцы с удовольствием осушили; при этом недовольный корчмарь что-то приговаривал себе под нос, и с явным беспокойством посматривал на улицу. Он был знаком Илья – и стрелец, возвращая братину, спросил прямо, без обиняков:

- Слышишь, Петро, ты чего невесел, нос повесил? Ежели кто задирает тебя или в корчме буйствовал и должон остался, ты зараз сказывай!

Но рослый, плечистый дядька с рыжей бородой и внушительным уже пузом только покачал головой:

- Ни то, ни другое, Илья. Да вот сказывают, что на Лубянке находят грамоты обвинительные – мол, князь Милославский с иными боярами с ляхами договариваются! Бают, что и боярина Шорина, «пятой деньги» сборщика, объявили изменником... Гудит Москва, други-стрельцы. По рынкам и улицам, на Сретенке, на Лубянке, у торговых рядов и среди разносчиков – всюду теперь стоит глухой, озлобленный говор! Простые люди бояр ругают: серебряной копейки теперь днем с огнем не сыскать, а барышники и купцы отказываются принимать медную монету! Жалованье платят медью, а налоги берут серебром… Не дай Бог, волнение какое начнется! Что мне тогда, сызнова корчму возводить? Эту ведь разорят, как пить дать разорят!

Петр невольно вспомнил про Соляной бунт четырнадцатилетней давности – его корчма тогда крепко пострадала, одна из многих. Оно ведь как? Простой народ к царю идет, с гневом крича о произволе боярском да продажных думных дьяках, а лихие люди под шумок, покуда стрельцы заняты, купцов да прочий торговый люд обносят…

У Пешкова сердце дрогнуло – но виду он не подал, только улыбнулся широко да рукой махнул беззаботно.

- Клевета все это! Ляхи да прочие латиняне такие грамотки обвинительные строчат, да по всей Москве тайком разбрасывают… Вы ежели таких где заприметите, братцы – сразу к нам! А мы ужо отходим наглецов древками бердышей – все ребра посчитаем!

- Да, да…

Несколько мужиков, собравшихся в корчме, согласно закивали головой – но Михаил заметил, что в косых взглядах людей сквозит неприязнь. Вроде стрельцы ведь их защитники и вообще ратные люди, своей головы на поле брани не жалеющие. И им самим жалование медяками платят… Да все же помимо денежного довольствия, стрельцам положено хлебное да соляное – а от основных податей они освобождены.

И ежели что, на пути народа к боярам-мздоимцам да предателям встанут именно стрельцы с их крепкими бердышами… Видя это, Разинков тронул товарища за рукав, тихонько попросив:

- Пойдем. Думается мне, что стоит сотника упредить о подметных грамотах, что на Лубянке разбрасывают. Чего бы не случилось…

Подумав немного, посерьезневший Илья согласно кивнул:

- Пойдем. У сотника голова светлая, что-то да придумает.

Стрельцы вновь вышли под палящее солнце и было пошли в приказ – но от устья Яузы словно навстречу им послышались громкие крики. Нахмурившись, стрельцы переглянулись – но делать было нечего, они же на службе… Двинулись на все усиливающиеся крики – заметив, что еще одна пара стрельцов следует в ту же сторону.

Стало чуть поспокойнее…

- Бояре изменники затесались при государе! Серебром лгут, медью мучают простой люд! – кричал горлопан, вставши на бочку. Слова эти, как искры в сухой траве, падали на иссохшие души; крики заводилы порождали все более громкий ропот простых людей:

- Да!

- Государь не знает, как мы страдаем! Бояре все скрывают!

- Давайте ему челобитную отнесем!

- Да!

Но, перекрывая вполне себе разумное предложение о челобитной, на другом конце площади кто-то с отчаянным надрывом закричал:

- Бей иродов-бояр! Совсем житья от них нету! Детей кормить уже нечем! Бей!

Этот крик тут же поддержали с противоположного края, завопив во всю глотку:

- Бей! За детей наших, бей изменников!

- Бе-е-е-ей!

Закричал в толпе кто-то третий – и на сей раз крик его подхватили уже несколько голосов, а затем он размножился среди всех, кто слушал тощего горлопана, уже соскользнувшего с бочки…

- Заводилу задержать надобно!

Илья первым рванулся навстречу людям, Мишка встал было рядом – но у толпы своего разума ведь нет… Стрельцов не собирались пропускать, на них перли стеной – а кто-то за спинами простых москвичей уже закричал:

- Бей собак-стрельцов! Они изменникам служат!

- Кто изменникам служит? Мы?! Стрельцы, кто с ляхами да татарами не раз сшибались, кто вас от лихих людей бережет?! Опомнитесь! Изменники только что вас наущали бояр идти бить, царевых ближников! Разве простит