сон, когда у несущих сторожу ратников сами собой глаза смыкаются. Вперед пошли три малых ватаги из числа самых опытных, умелых охотников – тех, кто хоть к человеку, хоть к зверю бесшумно подберется с подветренной стороны. У кого под ногой и веточка не хрустнет! Развитая чуйка бывалых ловчих позволит угадать присутствие противника раньше, чем его возможно будет разглядеть – а стрелы бывалых охотников разят в темноте даже на звук.

По крайней мере, Прохор как-то демонстрировал своим казакам сей удивительный прием…

Характерник возглавил одну из ватаг, отправившуюся снимать татарские дозоры – но Семена, ясное дело, в нее не включили. Нет у него ни легкости осторожного охотничьего шага, ни нужной для ловчего сосредоточенности, острого зрения. А впрочем, Орлов был тому лишь рад – достаточно только представить себе то напряжение, с которым ватажники пошли на «охоту» на басурман! Представить себе тот страх, что охватывает казака уже перед самым броском на жертву… Нет, для Семена как-то привычнее честный бой, грудь в грудь!

А впрочем, теперь и ему самому приходилось аккуратно ступать – след в след с легко двигающимся вперед Митрофаном. У татарского стойбища покуда тихо – а ведь разбили шатры поганые, также окружив свой стан кольцом телег. И чтобы добраться до них, нужно миновать открытое место – полверсты, не меньше!

В иную ночь такую прорву народа (под тысячу донцов, едва ли меньше) провести бесшумно и незаметно точно бы не удалось. Но сегодня небо затянуто густыми облаками, сквозь которые не пробьется света ни крошечного месяца, едва-едва миновавшего новолуние, ни россыпи серебряных звезд… Невольно вспомнишь о явлении Пресвятой Богородицы казаку Стародубцеву, невольно подумаешь о Ее Святом Покрове!

Вот, наконец, призывно ухнули филины – ночные охотники, чей голос не смутил бы ни одного степняка, ныне подали казакам условный сигнал. То ватаги ловчих сделали свое дело, бесшумно сняв дозоры… Сохраняя мертвое молчание, следующие к стоянке татар донцы подобрались, ускорились без всякой команды – полетев вперед хищными тенями, несущими басурманам неотвратимый конец! Впрочем, как бы надежно не приладили казаки своего снаряжения, туго перепоясавшись кушаками и спрятав за них кинжалы и пистоли – да все одно ведь болтается на груди берендейка, все одно ведь топот тысячи ног издает заметный гул, также ощутимый по дрожи земли… И не успели еще донцы поравняться с кольцом телег, как со стороны татарской стоянки вдруг послышался истошный крик:

- Урусы!!!

- Бегом, братцы, бегом! Ломай стену!

…Семен поравнялся с брешью, образованной перевернутыми и растасканными в стороны телегами уже после того, как раздались первые выстрелы пищалей. А следом – практически без паузы, отрывисто прокричал команду кто-то из голов:

- Прикладывайся… Пали!!!

Грянул густой залп не менее полусотни пищалей; свирепыми осами засвистели горячие куски свинца, разящие бестолково мечущихся среди шатров басурман. Семену вдруг отчетливо послышался шлепок по человеческой плоти – а вслед за ним тут же отчаянно вскрикнули… Но вот уже рассерженными шмелями засвистели татарские срезни, падающие из ночной тьмы на головы казаков.

Одна свистнула совсем рядом с ухом Орлова, едва не пощекотав его гладким опереньем…

- Дерзайте, братцы, вперед!

Вторя незнакомому голове, Семен хрипло прокричал древний боевой клич русских воинов, будоражащий кровь молодого казака:

- Ур-р-ра-азь!

- Алла!!!

Чуть опомнились татары, во множестве ринувшись к проломам в стене телег – надеясь успеть выдавить прорвавшихся в «степную крепость» донцов. Но на возы уже забралось множество казаков с пищалями, трофейными мушкетами. Понемногу рассеивающиеся перед рассветом сумерки уже сменили непроглядную ночную тьму – а вдруг подувший с восхода ветер разогнал тучи. Так что казаки смогли явственно разглядеть густую массу поганых, накатывающую на них от шатров…

- Пали!

Как же оглушительно грянул залп сотен пищалей! А вторит ему дикий, протяжный вой десятков раненых – пугающий, пробирающий до дрожи вой… От этого крика кровь невольно застывает в жилах. И так же невольно ослабили напор замешкавшиеся татары, замедлили в смятение свой бег… Хотя именно теперь, когда донцы разрядили большую часть пищалей, было бы самое время ударить! Но время это было безнадежно упущено – видя смятение врага, казачьи головы бросили донцов в сечу, лоб в лоб на поганых! Спеша опрокинуть, смять потерявших напор басурман.

И в числе первых до ворога добежал Семен Орлов, старательно искавший возможности разрядить дробовую пищаль – так, чтобы никто из соратников не попал под удар картечи… Вскоре молодой казак подловил этот момент, разрядив тромблон точно в скопление ворогов – после чего выхватил саблю из ножен, повторно выкрикнув:

- Ур-р-ра-азь!

Первый удар мимо цели – ближний противник успел перекрыться клинком, умело рубанул в ответ. Но уже поднаторевший в сече казак ушел от рухнувшего сверху шамшира, шагнув влево – и одновременно с тем рассек бедро противника нисходящим ударом сабли… Один ворог завалился набок с глухим стоном – но и сам Семен едва успел вскинуть собственный кылыч, защищаясь от рухнувшего сверху клинка! Однако уже в следующий миг руку басурманина перехватил у запястья точный, выверенный удар Митрофана – проревевшего сквозь оскаленные зубы:

- Живем, братец, живем!

Родичи закрутились волчками, только и успевая рубить да отчаянно перекрываться; сеча закипела лютая, грудь в грудь! Татары хоть и слабоваты на земле, и плохое железо их клинков уступает лучшему, отборному оружию донцов – но оправившись от внезапного нападения, они навалились на казаков всей массой… Подоспели и азовские янычары. Причем прежде, чем ринуться в рубку, они разрядили в донцов собственные мушкеты – их слитный залп разом ослабил вольных воинов в сердце сечи. А свирепость и отменная ратная выучка «новых воинов» позволила клину янычар прорубиться к самым телегам…

Но вдруг в тылу басурман заревели стрелецкие горны и сурны (трубы), подав сигнал к атаке!

И тотчас грянул залп сотни пищалей… А затем еще один – и третий!

Царевич-калга Иширин Гирей до сего часа был уверен, что загнал урусов в ловушку, что осажденные им казаки будут вынуждены сдаться – как некогда сдались урусы под Чудново... Иширин хорошо помнил отчаяние своего врага, когда татары ворвались в лагерь безоружных урусов, когда пленили сотни, тысячи изможденных голодом и хладной сыростью мужиков! И теперь, имея более, чем двукратное превосходство (порядка трех тысяч татар и янычар против тысячи донцов и трехсот стрельцов), он был твердо уверен в том, что казаки не рискнут атаковать его собственный укрепленный лагерь…

Вот пойти на прорыв – вполне! И калга даже ждал этого жеста отчаяния – и более, он позволил бы казакам