земли! Но клинок вновь распорол лишь воздух – характерник разгадал вражескую атаку и успел подпрыгнуть, пропустив под собой стремительно мелькнувший ятаган… После чего обрушил собственный удар на голову османа – удар столь сильный, что прикрывшая голову баши мисюрка не выдержала, раскололась.

Рухнувший наземь Искандер-бей неожиданно для себя отчетливо вспомнил маму – молящуюся за него перед иконой Богородицы. Вспомнил, как горячо просила за сына мать, как горячо молила сохранить ему жизнь... Вспомнил Александр и давно позабытые им слова, горячий шепот отца: «Сынок, все в твоем сердце. Что есть обрезание, если оно насильно? Сам Господь был обрезан как всякий еврейский мальчик – но вера? Вера – это, прежде всего, поступки. Будь справедлив, честен и милостив – милостив к побежденным, милостив к христианам… И когда-нибудь тебе представиться возможность покинуть стан врага».

В последний миг своей жизни Искандер-бей вдруг отчетливо понял, что именно материнская молитва так долго хранила его. Что Пресвятая Богородица позволяла янычару жить и уцелеть во многих битвах лишь для того, чтобы в какой-то миг он смог бы спастись… То есть спасти душу свою, последовав завету отца.

А ведь если бы Искандер-бей не глушил бы в сердце своем эти воспоминания… Если бы не ожесточился он на христианство, старательно взращивая злобу в душе своей на веру отца – то кто знает? Вольный казачий Дон и Черкасск были рядом – всего-то и стоило освободить пару-тройку невольников покрепче и уйти с ними из Азова… Пусть даже на рыбацкой лодке!

И ведь был момент, когда дрогнуло сердце баши – когда встретил он столь чистую и светлую ликом невольницу, что ударило оно с перебоем. Он хотел даже выкупить ее – но пригнавшие урусскую красавицу татары заломили огромные деньги. Дева была невинна – и ее намеревались выгодно продать в гарем какого-нибудь визиря или же богача торговца… Мысль освободить ее мелькнула в сознании янычара – и тотчас пропала.

Но теперь он жалел – как же горячо жалел Александр, что еще в Бурсе заставил себя позабыть завет отца! Что вместо того, чтобы бороться до конца в сердце своем, он прогнулся, сломался и покорился воле завоевателей… Глаза баши уже закрылись – и он не видел того, что ведомые характерником донцы навалились на дрогнувших янычар, потерявших непобедимого вожака. Не видел, что под дружным натиском русских воинов побежали оставшиеся татары… Он уже не видел, но отчаянно цеплялся за оставшуюся каплю жизни – цеплялся, чтобы сказать. И в последнее мгновение с губ его сорвались полные горечи и раскаяния слова – слова на полузабытом языке валахов:

- Прости меня, мама… Прости и ты, отец. Прости меня, Марьям… Нет… Божья Матерь! Прости… И умоли Сына Своего, да простит и Он меня…

Одинокая слеза скатилась по щеке Александра, раскаявшегося в последний миг своей жизни. Но неисповедимы пути Господни – и быть может, для спасения заблудшей души хватило и столь краткого, но столь же искреннего и осознанного покаяния?

Кто знает…

Глава 16.

25 июля 1662 года от Рождества Христова. Москва, столица Русского царства.

- Ну и пекло. – Стрелец Илья Пешков снял шапку и утер взмокший лоб.

Жаркое лето пришло в Москву – город словно затянут дремотной духотой, высушен пеклом. А вместе с жарой нарастают и тревога, глухой ропот да людская злоба... Война с Речью Посполитой затянулась – как затянулась жара, лишенная дождя и надежды. Лишь полнится земля русская тревожных известий, бабского да детского плача о сгинувших сыновьях, мужьях и отцах, стоном людским от множащихся поборов. Истомленные горожане и деревенский народ свыклись с реквизициями и непрекращающимися налогами – но беда пришла, откуда её меньше всего ждали.

С монетных дворов…

- Да, ужас как жарко! – его товарищ, Михаил Разинков, запарился в теплом кафтане и страстно мечтал о завершении дневной смены. Даже прежнее восхищение стольным градом для недавно поверстанного в приказ стрельца сошло на нет, уступим место равнодушной усталости.

А ведь Москва разрослась за последние годы, чудо как похорошела. В ней соединилось былое и настоящее, великие надежды и тяжелый труд, царская слава и крестьянская нужда… Стольный град Русского царства раскинулся на высоких холмах по обе стороны Москвы-реки – окруженный стенами Белого города, защищённый каменными твердынями древнего Кремля и Китай-Города. Горят на солнце позолоченные Кресты на маковках многочисленных церквей – сердце радуется! Туманится лиловая дымка, а грандиозные соборы подсвечены золотыми бликами восходящего солнца. И на их фоне белые зубцы стен, шатры теремов и маковки церквей – Москва белокаменная, Москва нарядная, Москва сказочная, пришедшая на смену былинному Киеву!

Сложно поверить, что когда это был лишь малый град, крепостца-застава Юрия Долгорукого, поставленный меж великим лесом и могучей рекой. Но годы спустя из далекой заставы, из окраинного княжества, по воле Бога взошел град стольный, превзошедший все другие! И стал он главной твердыней и сердцем земли Русской.

Град, объединивший страну. Страдавший и возрождавшийся…

В центре города – Кремль, а на площади перед ним высокие громады соборов, что сверкают куполами и замысловатой росписью. Терема царские, белокаменные палаты бояр теснятся вдоль мощеных проезжих дворов. За высокими заборами прячутся уютные и тенистые внутренние дворики, где плещется вода в дубовых корытцах.

Вдоль крепостных стен, на рынках и площадях, бурлит московская жизнь. Кипит город. Торговцы раскладывают свой скарб прямо на земле или на низких прилавках, прикрытых выцветшими полотнищами. Тут же сложены бочки с наливкой и квасом, груды калачей и сушек, вязанки чеснока и пучки редьки, керамика и каменья. Подбоченись, громко надрываются купцы: "Подходи честной народ, свежая рыба, мясо, масло нежнейшее!" Мясники в кожаных передниках кричат, завлекая покупателей, балагуры и шуты забавляют праздношатающихся. Словно и нет войны…

Однообразные будни нарушают озорные рывки мальчишек. Везде носятся босоногие мальцы с растрепанными волосами; с воплями они перемахивают через канавы, дразнят лошадей, доставляют хлопоты стрельцам и площадным торговцам. Некоторые сорванцы умело выхватывают яблоки из лотков, уносят калачи со столов – живой водоворот московского детства.

Илья невольно улыбнулся в отросшие усы. Когда-то и он бегал, догоняя или убегая от товарищей. Как же давно это было…

Между рядами лавок полноводной рекой струится людской поток: боярские чада в атласных кафтанах, купцы с толстыми связками денег, крестьяне в заплатанных армяках, паломники в дорожной пыли, приезжие ельчане, ярославцы и новгородцы, чужестранцы-немцы удивляются суете стольного града. Тяжелые конные телеги нагружают у ворот, бабы с ведрами пробираются к общим колодцам, спускаются к