быстро шмыгнул в нее – и, подобравшись всего на пяток шагов к ближнему стрельцу, спешно выпрямил руку.

Осталось только утопить спусковой крючок…

Выстрел!

И Сорока тут же подался назад, во всю глотку заорав:

- Стрельцы из пищалей палят, наших бьют! Бей царских прихвостней!

- Бей!!!

Шпион выстрелил слишком поспешно, и его пуля лишь царапнула руку стрельца, с расширившимся от гнева глазами рванувшего вслед за иезуитом – последний в ужасе шарахнулся назад… Но стрельцу преградили путь разгоряченные и не шибко думающие мужики. Взвилось дреколье над стрелецкой головой, тот поспешил ударить бердышом, не сколько рубанув, сколько порезав противника.

Но первая кровь пролилась – и стрельцы ринулись на толпу, а толпа ринулась на людей…

Пронзительный крик кого-то из голов резанул небо над головами дерущихся:

- Назад! Назад, дурни!

Голова видел в толпе знакомые лица и не желал людям зла. Но в ответ тотчас заорал Сорока:

- Вперед! Бей прихвостней боярских!

По сигналу головы, стрельцы из задних рядов служивых все же дали залп поверх голов дерущихся, надеясь утихомирить людей – но словно почуяв нерешительность, чернь стала напирать, давить цепочку стрельцов многотысячной массой…

"…Московские стрельцы не решительны — жалеют народ. Сначала стреляют поверх голов... "

И тут к Коломенскому подоспел еще один стрелецкий приказ – а вместе с ним и Разинков с Пешковым. Эти стрельцы в большинстве своем были вооружены пищалями (кроме немногочисленных ратников, присоединившихся к приказу с патрулирования улиц) – и видя уже начавшийся бой, голова отрывисто, резко закричал:

- Пищали к бою!

Несколько секунд спустя грянул густой залп… И на этот раз отчаянный вой увечных донес даже до самых буйных – стрельцы начали бить всерьез, начали убивать.

Всего один залп – но он решил исход боя. Обезумевшая от ярости толпа теперь обезумела от страха, и подалась назад под напором стрельцов, защищающих царские палаты в Коломенском. Люди бросились бежать в сторону Москвы-реки, давя друг друга и раненых…

Сорока бежал вместе со всеми, задыхаясь от страха – но ему везло. Он успел вырваться из теснин толпы прежде, чем со стороны Москвы подошел очередной стрелецкий приказ – а, завидев изготовивших пищали к бою ратников, успел прыгнуть наземь… А после бросился бежать впереди всех, умело уходя от встречи со стрельцами.

Вскоре Сорока отделился от основной толпы бегущих – и уже более спокойно добрался до постоялого двора на дороге, ведущей из Москвы к западным границам царства. Он заранее снял там жилье в расчете, что сумеет добраться из Коломенского на случай, если бунт все же случится… А уединившись, начал быстро строчить донесение все еще дрожащей рукой:

"…Чернь московская внимает всякому обману, государя не чтит, силою собрания может вынудить любого к уступке. Власти меж собой враждуют, один боярин не доверяет другому. Стрельцы колеблются, жалеют народ…".

Дождавшись темноты, Сорока облачился в добротный дорожный кафтан – и, не оглядываясь, зашагал к околичной дороге, где его уже ждал служка с парой лошадей. А за спиной иезуита умывался кровью и страхом огромный город – возмездие настигло бунтовщиков! Сотни были схвачены и приведены к дознанию – а десятки будут вскоре повешены… Или сосланы с клеймом «Б» на лбу или щеке.

Впрочем, царю так или иначе придется что-то менять и с медной деньгой… Но наказать бунтарей нужно так или иначе – в противном случае народ станет подниматься на бунт по любой маломальской причине без всякого уважения к царю!

"Русское государство слабо. Война пожирает казну, смятение очерняет умы. Ещё немного – и Москва сама падет от внутренних врагов, а не от меча польского или шведского…"

Сорока улыбался. Кто знает – возможно, именно его донесения приведут к поражению ненавистного Русского царства.

Глава 18.

25 декабря 1663-го года от Рождества Христова. Малороссия, левый берег Днепра. Казацкая крепость «Салтыкова Девица».

Славная была ночь! Славным было и утро... Когда народ потянулся на ночную Рождественскую службу, с неба повалил мягкий снег – крупными, медленно кружащимися в воздухе, и мягко касающимися лица хлопьями. Как же славно было похрустеть валенками по мягкому, еще неутоптанному снеговому покрову! А как обрадовалась свежему снежку ребятня – тут же начавшая лепить из непослушного, рыхлого снега крупные снежки! Взрослые казаки только посмеивались, глядя на игрища своих казачат – их никто не одергивал. Так радостно и торжественно было на душе после поста, в Святую ночь…

И особенно благо на душе было потому, что никто уже не пытался закрыть храмы или потребовать с казаков денег за службы – как было при польских панах, сдававших православные церкви в аренду жидам. А уж последние изгалялись над малороссами как хотели… Иные же, воинствующие паны (вроде вероотступника Иеремы Вишневецкого, проклятого матерью!) так и вовсе пытались отнять церкви у «ортодоксов», «схизматиков» – чтобы передать их предателям веры униатам, греко-католикам.

За одно только это стоило рубиться казакам с ляхами, одна только свобода веры стоило пролитой левобережными черкасами крови!

Многие казаки и казачки исповедовались, причастились – потому служба была долгой, и деревянные церковки покинули уже утром, засветло. С первыми же лучами багрового на заре солнца, окрасившего голубое небо в нежный лиловый оттенок… Как же светло и радостно было на душе, когда садились за общий стол – где после поста хватило места и сладкому сочеву с узваром, и томленому в печи гусю с яблоками, томленому до хрустящей корочки. Гуся, чтобы не пригорал, выкладывают на нарезанный полукольцами лучок – и как же вкусно макать в томленый в жирку лучок свежую краюху хлеба! А сколько на столе было ржаных пирожков-калиток с грибами и лучком, творогом иль капустой… Это не говоря уже про чесночное салице и соленые грибочки, что так легко идут под горилочку!

Впрочем, казаки свою меру знали – на праздник напиваться до скотского состояния есть большой грех. Тем более, после причастия…

С радостью легли казаки спать после долгой ночной службы и разговления – а проснулись под дикий, заполошный крик гонца:

- Ляхи идут! Ляхи на вас идут – с самим крулем!!!

Не так-то просто было пробиться гонцу сквозь рой дозорных отрядов литовцев и татар, брошенный королем Яном Казимиром вперед, словно рыбацкая сеть с мелкой ячейкой… Благодаря им многие казацкие крепостцы были захвачены ляхами сходу – потому как не успели прознать про внезапно двинувшего в поход круля, потому как не готовились ни к бою, ни к осаде.

Зимой война в Малороссии неизменно