"…Государство Московское исполнено внутренней слабости. Благодаря необдуманным боярским реформам чернь очень легко завести – и подлый люд теперь дерзает приступить с угрозами к самому кесарю! Русские мушкетеры не в силах быстро подавить мятеж – и есть надежда, что при должной подготовке подобные волнения приведут к серьезному ослаблению власти и брожению в войсках…".

Никто в Московии не знал настоящего имени этого человека. Со стороны он мог показаться не сильно преуспевающим торгашом на службе у куда более состоятельного купца – или же не шибко зажиточным, но и не бедным ремесленником. А кабатчикам, знакомым стрельцам иль на рынках было известно короткое прозвище – Сорока. Водянистые серые глаза, невыразительное лицо. Встретишь на улице – и даже столкнувшись вплотную, не запомнишь... Польский шпион, служитель Речи Посполитой – и одновременно с тем слуга иезуитов. А ведь последним раздор в московском государстве не менее дорог, чем золото варшавской короны.

Впрочем, Сорока служил двум господам сразу не за идею – ему было достаточно золота…

Но начавшийся бунт не был одной лишь его заслугой. Да, иезуитский шпион проявил разумную инициативу видя, что в городе зреет бунт, вызванный грабительской в отношении простого люда реформой. И именно последняя стала причиной того, что Сорока позволил себе лишь немного поиздержаться на подметные грамоты – да подкинуть городским татям чуток серебра… А ворам любые волнения – самое раздольное время! Стрельцы за руку не поймают, а жертвы на помощь не позовут – потому как некого звать.

Но одна спичка ведь не сделает пожара без нужного, хорошо высушенного топлива. И если спичкой стали подметные грамоты да заводилы-тати, то именно медная реформа «высушила» народ до состояния палкого хвороста…

Немного подождав, Сорока двинулся следом за разъяренной толпой – он совершенно не желал стать случайной жертвой разбушевавшихся мужиков. И в тоже время справедливо опасался получить древком стрелецкого бердыша по хребтине! Что называется, пережитый лично опыт есть лучший учитель… Четырнадцать лет назад еще молодой Сорока уже поучаствовал в московском бунте – спровоцированным ростом налогов и скачком цен на соль. Вот тогда-то польского шпиона крепко шарахнули бердышом – а в довершении его едва ли не задавила толпа! Так что теперь иезуит был предельно осторожен и не спешил лезть в самую гущу событий...

Достаточно того, что он их спровоцировал – словно сбитый сверху горы малый камешек, что своим движением вниз приводит к горному обвалу!

"…Чернь легко смутить речами лживыми…"

И вот уже Сорока вышел на площадь, где собралась огромная толпа москвичей – тысячи разгоряченных до невменяемости мужиков и редких, но доведенных до отчаяния баб... Он не вливался внутрь, нет – он аккуратно шел по краю, наблюдая и запоминая, готовый при случае поддержать заводил.

Это была уже вторая волна взбунтовавшихся за последний день. Еще утром, когда к Алексею Михайловичу с челобитной обратились первые возмущенные, застигнутый врасплох и побледневший царь вышел к людям на крыльцо и дал слово "разобрать, кто в чем виноват – и кто виноват, наказан будет!". Раздосадованный иезуит узнал об этом сильно позже – а ведь утром в Коломенском было совсем мало солдат и стрельцов! Какой момент упущен для того, чтобы спровоцировать столкновение... А еще шпиону пришлось сделать в уме пометку для будущего донесения:

"…К бунту московиты охочи, но государя слова уважают…"

- К царю с челобитной пойдем! А не выслушает, так мы сами суд свершим! – надрывался здоровенный детина.

- Бегут из города бояре! – заверещал кто-то в самом центре. – Кровопийцы московские!

- Погуляем топорищем! – кричали третьи.

Стрельцы, однако, нерушимой стеной встали против беснующейся толпы, лица служивых были полны решимости. Сорока не усмотрел у ратников пищалей, одни лишь бердыши – а после с сожалением подумал, что толпу и стрельцов можно было спровоцировать, разок пальнув по служивым из пистоля. Вот только не самому – а то и под раздачу угодить можно…

Ворота царской резиденции открылись – и сквозь них наружу стройными рядами конных двинулись рейтары в вороных доспехах; кто-то с испуга шарахнулся назад, но большая часть озлобленный толпы словно по сигналу подалась вперед, готовая показать свою неустрашимость.

- Хорошо! Хорошо… – одними губами шепнул Сорока.

Вдруг какой-то ремесленник в добротном кафтане вскочил на телегу.

- Братья! Постойте! Чего доброго ищете? Не кровь ведь лить нужно, а правды добиваться разумно…

- Царь немцев натравить хочет! Немцам-рейтарам простой люд не жалко! – впервые закричал Сорока. Еще не хватало, чтобы его труды пошли прахом из-за какого-то мастерового! Причем иеузит хорошо знал, что рейтарские полки давно уже из русского люда набираются, что наемники среди них раз два и обчелся… Многие об этом знали и в толпе – многие, но не все. А в этот час память отшибло и у тех, кто знал…

- Думаешь, согласится царь на прошение? – спросил Михаил, шагающий рядом с Ильей по пыльной летней дороге. После короткого боя в корчме товарищи-стрельцы нашли своих сослуживцев – Мишка вроде немного пришел в себя после прилетевшего в голову кистеня, и теперь весь приказ спешно следовал к Коломенскому.

- Да хоть бы и пошел государь-батюшка навстречу простому люду. Вон, в прошлый раз же отменили налог на соль? Отменили… И люди бунтуют не по дурости своей, а доведенные до отчаяния. Как же – подати серебром собирают, а медяки все отказываются принимать! Уж коли бояре о том не позаботились – так разве можно простой люд в том винить, что до царя челобитную всем городом несут?!

Миша согласно закивал – после чего с тоской заметил:

- Лишь бы не нашлось буйных голов, кто на стрельцов в бой полезет. Иначе кровь прольется – много крови!

Посеревший с лица Илья молча кивнул в ответ…

А между тем, в Коломенском рейтары встали на флангах стрелецких приказов, замерев в нерешительности – никто не давал команды стрелять или двигаться вперед. Замерли и стрельцы – но по багровым лицам их видно, что тем только нужен лишь малый повод, чтобы пустить в ход бердыши!

И тогда Сорока, следующий бочком вкруг толпы, решился. "Наблюдатель" польского короля и шпион иезуитов, он осторожно вытащил из-за пазухи небольшой колесцовый пистоль искусной итальянской выделки с очень коротким стволом. Последний пригоден бить лишь накоротке и подходит для скрытного ношения – иезуит использовал его для того, чтобы защитить себя при случае… Но сейчас, увидев разрыв в толпе черни, напирающей на стрельцов с дрекольем в руках, он