и охнувшего от боли... Донской же казак обратным ударом елманью зацепил шею черкаса - добрый был воин!

Да не за тех выбрал сражаться...

Вскоре берег у переправы уже был густо усыпана телами мятежных черкасов. Казаки хорошо плавают - но едва ли не добрую версту разве осилишь? Рано или поздно, большинство их срывается в глубину — только плеск, и вот лица несчастных уже исчезают над водной гладью, как только силы покидают пловца... Испуганные кони также выбиваются из сил на середине Днепра — с жалобным, протяжным ржанием... Дрожащие от напряжения руки мятежников хватаются за что угодно: за гривы коней, за шеи товарищей, порой — и за чужую ногу в безрассудной попытке выжить самому, пусть даже ценой того, чтобы утащить товарища вниз. То и дело слышатся крики:

- Не дави!

- Загубили ироды...

- Ратуйся кто может!

- Тону, тону...

Среди бурных волн, что поднял ветер исчезают и люди, и кони; каждый новый плеск означал новую смерть. А днепровские волны неумолимо уносят уцелевших и мертвецов, затягивая несчастных под коряги; уже словно и меньше слышится криков и проклятий из воды. Шапки — бараньи, войлочные, бархатные — плывут подобно фарфоровым пиалам, где-то медленно кружась в заводях, где-то исчезая за прибрежными зарослями... Тысячи черкасских шапок навеки уносило вниз по течению - последняя память о изменниках или поверивших изменнику, коих словно бы наказал сам Днепр-батюшка.

А между тем, еще не за тих и бой у самого вагенбурга. Злая ирония – но последними защитниками казацкого лагеря Хмельницкого остались охотские полки поляков и немцев! Рейтары, драгуны и пушкари покуда еще держатся, отбивая наскоки белгородских солдат. Но князь Ромодановский приказал им отступить, выдвинув вперед всю наличную артиллерию – достаточно уже пролито русской крови. Пусть теперь прольется вражья кровь – и пушкари наконец, отработают свой хлеб!

Ну, а ежели их огня будет недостаточно, залпы многочисленных мушкетеров и стрельцов доведут разгром наемников до конца… Впрочем, до этого не дошло; с десяток залпов многочисленных русских (и трофейных черкасских!) орудий обрушился на вражеский табор, круша возы и земляные шанцы, разрывая тела несчастных, оказавшихся на пути чугунных ядр... И когда к образовавшимся проломам во множестве хлынули русские солдаты и всадники, над укреплением тотчас взвилось белое знамя: польский полковник Веверский признал поражение, надеясь спасти поредевшие хоругви.

Умирать за Юрася Хмельницкого никто из ляхов не собирался...

Глава 14.

…- Ну, толкните еще, братцы! Толкайте вперед!

Семен, а вместе с ним и еще пара донцов, уперлись плечами в задник телеги, завязшей в размокшей земле – в то время как возница хлестнул плетью по лоснящимся от пота бокам кобылы. Последняя, обиженно заржав, рванулась вперед – и телегу с грузом трофейного зерна наконец-то удалось вырвать из грязевой ловушки… В которую, не удержавшись, плюхнулся лицом сам Орлов.

- Ха-ха-ха! Ну, ты даешь, братец! Крепко натужился!

И сам-то едва устоявший на ногах, Митрофан весело зубоскалит – но родичу, ясное дело, руку протянул. Семен же едва поднялся, пошатываясь от усталости; какой уже день идут казаки по размокшей от недавних дождей степи, вымотанные духотой и жаром набравшего силу солнца? Четвертый – или уже пятый? И когда уже наконец-то покажется впереди Черкасск – а Орлов заключит в объятья жаркие свою любушку Олесю?!

Красавице-тумке, взявшей лучшее от славянской и восточной крови разом, летом должно уже было исполниться пятнадцати годков, обязательных для венчания по новому Соборному уложению. Теперь-то можно и браком сочетаться – благо, что Семен в походе богатую добычу взял! В шатре одного мурзы нашелся свадебный подарок для будущей жены – добрый кусок гладкого, красивого белого шелка. Пойдет на верхнюю рубаху на венчание… А красивый булатный кинжал мурзы с драгоценным каменьем в рукояти, Орлов, скрипя сердцем, выменял на песцовые меха. Последние татары не иначе как сами-то на Руси и добыли – а теперь они пойдут на подарок матери любушки… Последняя ведь женщина своевольная, довольно резкая – даром, что бывшая наложница и рабыня! В походе-то прошлой осенью у Семена в ногах валялась, за спасение дочери из моря благодарила – да потом уж пообвыклась в Черкасске, пообтерлась. Поняла, что дочку можно выдать не за пришлого казака из числа так называемых голутвенных – среди которых затесалось немало холопьев да беглых из войска царского.

И в этом она была по-своему права – ведь Семен, ежели кто допытываться станет, есть бывший рейтар, солдат на царской ратной службе! Конечно, не по своей воле он полк покинул – сгинул-то полк в засаде татарской под Конотопом, и молодой солдат в невольники угодил, а не бежал… Наконец, свободу свою с оружием в руках добывал – а там уже смелого ратника и казаки в свой круг приняли.

Так оно, конечно так, но… Ежели быть совсем честным – то вернувшись с похода морского еще прошлой осенью, Семен ведь мог пойти к воеводе Хитрово, челобитную подать к государю, вновь стать рейтаром… Ну, или каким иным солдатом – хоть даже в стрельцы его могли бы определить, если на то пошло. Но нет же, решил в вольных казаках остаться, что сами атаманов себе выбирают и сами на брань идут, по собственному разумению. Не беглый, нет… Но ведь правда же, голутвенный – за плечами ни кола, ни двора, вон и сам у родича зиму коротал.

Мать же Олесюшки в Черкасске не растерялась. Сблизилась со старым, вдовым казаком, «повенчавшись» с ним не в храме Божьем, а таким же старым, как и избранник, обычаем – вокруг ивушки. А найдя для себя и дочки какой-никакой угол, решила ее мамка сосватать за кого из «старых» казаков – тех, кто уже давно на Дону и корни в Черкасске пустил, хозяйством да животиной обзавелся, дом поставил внутри крепости! Тут правда, Олеська уперлась, ни в какую не соглашаясь на мамкины уговоры – зато матушка дочь стерегла, словно зеницу око… Всего-то несколько раз и успел Семен быстро, украдкой чмокнуть девицу в уста сахарные.

Но меха Семен выменял роскошные, лоснящиеся, гладкие – словно кожа возлюбленной! От такого подарка у матушки дух перехватит, не иначе… А чтобы дом до ума довести и животинку какую прикупить – так добыл в походе казак немного монет серебряных, да украшений из того же серебра. Хотел их сперва любушке подарить – но все же лучше их на дом пустить; не по себе ведь становится от одной мысли, что драгоценности эти