князя Ромодановского потянулись в сторону переправы крымские татары – союзники весьма ненадежные, что успел узнать отец Юрася еще под Берестечком… Князь обратился к замершему подле него наказному гетману:

- Твоим казакам Яким Семенович, первыми в бой вступать. Твое первенство Юрась оспаривает! А уж как ты свяжешь мятежников боем, так уже и наш черед придет в бой вступать.

Григорий Григорьевич внимательно посмотрел на переяславского полковника; воевода помнил слова государя, что казаки малоросские как камыш речной – куда ветер подует, туда и наклонятся. Спорное суждение, но слова государя следовало помнить и использовать в деле. Самому Якиму князь верил – но не мог быть до конца уверенным в его людях, мятеж Кременчуга тому наглядный пример… Да и потом, разве не за свободу их от польского владычества вступились за черкасов русские рати?! Вот и пусть защищают эту свободу в бою – вместо того, чтобы бежать, подобно татарам, а то и вовсе ударить в спину… Наказной гетман человек умный, мотивы воеводы понимает хорошо – потому и не полез Яким на рожон, а лишь твердо кивнул:

- Не подведем, княже!

Яким Сомко человек не только умный, но и храбрый – сам повел вперед многочисленную пехоту навстречу врагу, дав Ромодановскому время развернуть боевые порядки Белгородского разрядного полка. А впереди вскоре загремели густые залпы пищалей, косящие черкасов с обеих сторон, после чего послышался дружный – и при этом какой-то совершенно отчаянный рев и визг. Сошлись в бою казаки дяди и племянника…

Нежинцы пошли в сечу вместе с переялавцами и прочими левобережными казаками, среди них и Василько.

- Не имать вам славы молодцы, кроме славы той, что предателей рода казачьего и веры православной к ногтю прижать сможем! – напутствовал сотник перед боем. И сотня ринулась вслед за Курбацким в самое сердце сечи; Василько счастливо избежал встречи с горячим свинцом – и теперь сабля его порхала в руке, словно какой невесомый прутик, ловя на лезвие солнечные блики… А рубка ведь страшная идет! Сегодня казак рубит казака, как рубят засохшую яблоньку – с жалостью, но без колебаний. Кто-то здесь был родней, кто-то старым соратником – но все забылось, все осталось так далеко позади, что и не вспомнишь уже… Потому может, и вспомнится – но покуда одни враги.

Над чубатой головой Василько рассекла воздух вражья сабля – но умелый в сече казак успел присесть, пропустив клинок над головой. И снова удар, и блок, и снова удар!

Со спины давят товарищи, впереди наскакивает враг. А рука правая уже вроде и не чувствуется… Но коли жить хочешь, силы найдешь – придется найти.

«Юрась, паскуда!» – помянув про себя предателя, Васильно скакнул в сторону, уходя от укола боевой косы – да после успел схватить за древко под самым наконечником, да отчаянно рванул на себя, вытягивая ворога под хлесткий рубящий удар сабли… Тот пришелся вскользь – но даже вскользь раненый по голове черкас (наверняка оказаченный крестьянин!) рухнул наземь без чувств. Всего мгновение перевести дух – а где-то справа гремит рев Курбацкого:

- Вперед братцы, не робей!

Нежинцы не робеют – но в давке сошедшейся с обеих сторон пехоты саблей не намашешься; в ход идут копья, пики, боевые косы и засапожные ножи. Застряла в теле ворога верная сабля, Василько подхватил косу – ей и колоть можно, и рубануть при желании… И свободном для удара пространстве.

Но как же страшно драться, когда каждое мгновение ждешь, что наконечник вражьей пики вспорет собственную плоть… Жуть, что вокруг творится! Гремят теперь уже редкие выстрелы самопалов – а крики рубящихся казаков, стоны раненых, мольба о помощи или пощаде – все слилось в жуткий, многоголосый, но при этом совершенно единый вой. А над головами сражающихся повисло огромное дымно-пыльное облако, закрывающее обзор всем, кто хотел бы сейчас понять, что происходит – и кто берет верх. Разве что по полковым знаменам можно еще определить, кто где стоит и с кем бьется…

Яким Сомко замел у знамя Переяславского полка, с болью и горечью оборачиваясь назад. Где Белгородский полк, где помощь русской рати? У него казаков всяко меньше ведь, чем у Юрася – и хотя бьются черкасы с обоих берегов Днепра на равных, так ведь большее число ворогов все одно свою роль сыграет…

- За веру православную! За Христа! – гремят одни.

- За гетмана, за волю! – ревут другие.

Но какая же может быть воля под ляшским иль татарским сапогом?!

Десятки и сотни мужей единовременно ложатся в жирный чернозем; уже не слышно ни приказов, ни воззваний – а от густого запаха крови хочется просто бежать, бежать, жадно ловя открытым ртом свежий воздух… И все же Сомко без устали кричал, срывая голос, силясь дозваться до своих казаков:

- Бейтесь, братья! Бейтесь! Назад пути нет!

И все же зря наказной гетман боялся, что русские полки не придут на помощь соратникам; князь Ромодановский вовсе не желал гибели своих черкасов – он лишь хотел быть уверенным, что никто из левобережных казаков не обратиться вспять и не перейдет на сторону врага… Закончив же разворачивать свою рать и убедившись в том, что пехота Юрася крепко завязла в бою с ратниками Сомко, Григорий Григорьевич подал условный знак трубачу – и вот уже заиграл сигнал атаки! И тотчас подалось вперед левое крыло русской рати – отборная конница Белгородского разрядного полка, копейные шквадроны, а за ними рейтары; удар их нацелен на правое крыло войска Хмельницкого… Состоящее лишь из слабой черкасской конницы.

Единым бронированным кулаком идут в бой копейщики – начиная с шага, но, постепенно ускоряясь, они неумолимо сближаются с врагом. Длинные древки (под четыре метра каждое!) направлены вперед – и ярко сверкают на солнце наточенные наконечники! И каждый мятежник, видя их приближение, представляет, что именно в его грудь нацелено граненое жало русского копья… А уж когда латные русские всадники перешли на тяжелый галоп, от которого сама земля под ногами дрогнула, остатки мужества покинули черкасов.

- Уррра-а-азь! – проревели, как один, белгородские всадники – и на разгоне врезались в попытавшихся было поскакать навстречу легких всадников.

Но то была даже не смелость – нет, пытавшимися ударить навстречу черкасами двигало отчаяние…

Протаранив на скаку правый фланг войска Хмельницкого, копейщики князя Ромодановского вонзились в боевую линию мятежников – словно острый нож, взрезавший свиную шкурку и сало... Удар белгородцев страшен, остановить его ничем не возможно – разве что