и донские казаки, и нежинцы… Пара сотен шагов им до сражающихся – считанные мгновения на хорошем скаку!

Хотя в сече порой и одно мгновение становится гранью между жизнью и смертью…

Петр сошелся в сече с рослым татарином. Яростно скалясь, тот отчаянно рубанул, силясь дотянуться до головы капрала – и сабля его пронзила воздух столь стремительно, словно атакующая гадюка!

- Смэрть урус!

- Хрен ты угадал…

Петр не успел вскинуть дедовский клинок блоком – но в последний миг все же уклонился, сместившись в седле вправо… Так, что острие вражеской сабли не сколько ударило, сколько соскользнуло по шишаку вниз, бессильно царапнув кирасу. Но ведь как же загудело в голове! Сцепив зубы от боли, Бурмистров резко рубанул в ответ, покуда враг открыт – и его клинок молнией разорвал воздух, рассекая бок врага... Татарин издал крик боли – но попытался дотянутся до рейтара уже на противоходе! Однако на сей раз Бурмистров сумел защититься, приняв вражеский удар на гарду – и тотчас рубанул наискосок, сверху вниз, перехватив елманью ключицу здоровяка… Тяжело выдохнув, ворог уже безмолвно рухнул под копыта коня.

А сам Петр, опомнившись, зычно воскликнул – силясь перекрыть голосом звуки боя:

- Языка возьмите! Хоть одного языка!!!

В воздухе витает смесь пота, пороха и крови – а крики и звуки схватки слились в единый вой иерихонских труб. Впрочем, исход схватки был предрешен до ее начала – полторы дюжины поганых уже валяются на земле, в то время как рейтары покуда не понесли потерь… Ну, если не считать раненых, чьи руки все же достали татарские клинки. Жаль, конечно, что из брони у русских рейтар остались лишь шишаки, кирасы да изредка наручи… Другое тело у немецких «черных всадников», сражавшихся в трехчетвертной броне в Тридцатилетнюю войну!

Правда, в таком доспехе за татарами уже никак не угнаться…

А последние, заслышав крик новоиспеченного капрала, принялись бросать сабли наземь, поднимая руки – каждому хочется уцелеть, выжить, став языком! Благо, что поспели в сечу и казаки – а ведь те басурман редко берут в полон…

- Разумеете, стало быть, русскую речь?

Петр заговорил хриплым и усталым голосом, все еще кривясь от боли в голове – но было в нем нечто столь неуловимо грозное, что выжившие басурмане принялись спешно кивать головами.

В принципе, учитывая число русских невольников, ежегодно пополняющих татарские кочевья, удивляться особо нечему…

- Ну, коли так, вот вам единственный шанс уцелеть – скажите, кто знает, в какую сторону поскакал ваш мурза, и будите жить. Нет – сами понимаете!

Последние слова прозвучали с едва скрытой угрозой – и тотчас один молодой татарин визгливо воскликнул:

- Мурза Нуреддин-бей к броду через Днепр поскачет, не иначе!

Бурмистров хрипло бросил:

- Что к броду, это понятно… А на пути к нему где встать может?

Силясь спасти жизнь, молодой татарин вновь первым воскликнул:

- Да у колока встанет, где мы прошлую ночь коротали. Там родник бьет, вот и деревья растут… Дубы растут, большие и высокие дубы!

Бурмистров сощурился, припомнив схожую по описанию рощу – в то время как всполошившиеся татары закричали и на молодого, и обращаясь к капралу:

- Нэ вэрь ему, врет!

- В другую сторону ушэл мурза…

- На полудень поскакал!

Но как же отчаянно сверкают глаза молодого нукера, какой же в них плещется первобытный страх, ужас! Глаза же других татар сверкают хоть и отчаянно, но зло – могут и оговорить по глупости, лишь бы себе жизнь выторговать, а могут и нарочно… И мурзу выручить – и самим дождаться удобного момента, да сбежать в степь в ночную пору!

- Ну-ка тихо!

Громогласно рыкнул Петр, заткнув испуганно осекшихся татар – после чего вновь обратился к молодому нукеру:

- Ладно ты чешешь по-нашему. Откуда так хорошо язык знаешь?

Татарин обрадовано сверкнул глазами, быстро затараторив:

- Тум я, добрый господин! Тум – мать моя русская наложница, выучила языку…

- И как же звать тебя, тум?

- Мамедом, добрый господин! Но мать в детстве величала Мишей!

Коротко хохотнул Бурмистров, видя, как почернели с лица уцелевшие татары, как злобно они косятся на бойкого соплеменника – и как дрожит сам тум, отчаянно цепляющийся за жизнь… Но не похоже, что врет татарин – да и реакция его соплеменников довольно показательна.

- Вот что, Мамедка – с нами пойдешь, к колоку поведешь. Ежели там мурза окажется, жизнь тебе сохраним, останешься у нас в полоне на обмен заложниками… Но ежели обманул!

Петр многозначительно положил руку на рукоять сабли, на что тум отчаянно заверещал:

- Там он будет, точно там – правду тебе говорю, добрый господин!

- Молись, чтобы так оно и было, Мамедка…

Замерли прочие татары, страшась лишний раз вздохнуть – замер и Бурмистров, напряженно размышляя над участью оставшегося полона… Наконец, Астах негромко вопросил:

- С остальными татарами-то что делать будем, голова?

Петр тяжело выдохнул:

- Что-что… Нам с собой столько пленных вести нельзя – не дай Бог кто по дороге сбежит да мурзу упредит… И потом – ведь под Конотопом ногайцы наших увечных не жалели! А под Чудново расстреливали всех, кто посмел противиться их полону – неважно, есть у кого оружие, или нет… Так что по делам и суд.

- А-а-а-а-а!!!

Отчаянно завопили разом все понявшие басурмане – но уже взметнулись в воздух казачьи сабли, уже сверкнули на солнце, ставя точку в жизни людоловов и разбойников, терзавших Русь своими набегами…

А ведь кто на Русь с мечом придет – тот от меча и погибнет.

Глава 10. Божий суд.

К колоку – густой дубовой роще, выросшей вокруг источника, вырвавшегося из тверди земной – казаки и рейтары Бурмистрова подошли уже в стремительно густеющих сумерках. И замерли на месте, едва заметив отблески пламени небрежно замаскированных костров… Выходит, догнали мурзу?!

С Петром поравнялся Василько, чуть напряженно уточнив:

- Ну что друже? Стало быть, нагнали татар?

Новоиспеченный капрал, в настоящий момент не испытывающий ни радости, ни даже удовлетворения, а только страшное напряжение и волнение перед очередным боем, молча кивнул. Мурза мурзой – а ему бы людей сохранить… Одного рейтара в сече уже потеряли – а сколько человек может унести заполошный ночной бой, когда немудрено и друг с другом схватиться?!

Кажется, Василько не обиделся на небрежный ответ, явственно уловив то напряжение, что целиком охватило его товарища. Нет, вместо этого он выдвинул дельное предложение: