Вынужденно пятясь к Чигиринским воротам, мятежники сбились в плотные группы, силясь удержать круговую оборону. И подобраться к ним никакой возможности не представляется – обреченный враг рубиться остервенело! Видать отчаяние придало черкасам мужества и сил драться до последнего… Но тут позади замешкавшихся нежинцев вдруг послышался хриплый крик:

- В стороны разойдись!

Василько, послушно подчинившийся чужому приказу, с удивлением отметил про себя, что голос ему знаком… Додумать он не успел: грохнул залп, ударивший по скучившимся черкасам практически в упор! Причем часть пуль прошили тела мятежников навылет, чтобы ударить по стоящему позади казаку – не иначе. Ибо наземь рухнуло больше половины ворогов…

И этого оказалось достаточно, чтобы уцелевшие бросились бежать во все стороны – в едином, отчаянном порыве спасти лишь собственную жизнь.

- Круши их! – закричал вновь показавшийся знакомым Васильку голова, и тотчас пришло узнавание:

- Шапран! Неужто ты, коршун донской?!

Атаман донских казаков на мгновение замер, ошарашенный таким приветствием – но, приглядевшись, он узнал младшего двоюродного брата по материнской линии.

- Василько, лис ты заднепровский! Вот так встреча!

Братья на бегу обнялись – а верные казаки бросились вслед изменникам-черкасам, во весь опор бегущим к Чигиринским воротам. И ведь никто из предателей еще не знал, что за воротами их ждет смерть под саблями и палашами рейтар, под копытами их коней…

Предательство данной на Кресте и Евангелие присяги никогда не заканчивается хорошо. Но эта истина, словно старая пословица, была забыта мятежниками – ослепленными блеском мнимой свободы и власти… Чигиринцы и черкасы Каневца решили пойти против русских – щедро проливающих кровь за свободу братьев от польского рабства, защищая единоверцев от нападок латинян! Черкасы поверили, что смогут продаться десять раз и десять раз предать – и через это обретут независимость, станут ровней польским панам! Но в итоге лишь подписали себе смертный приговор…

Русь может долго прощать – но не вечно. Ибо терпение русских подобно полноводному ручью в засушливую летнюю погоду – истощается не сразу, но в конечном итоге вода уйдет из пересохшего родника.

...Город горел – «большой город» Кременчуга, состоящий из бревенчатых хат да соломенных мазанок охватило пламя, распространяющееся с удивительной скоростью. И никто не пытался его остановить – ибо полковник Кондратьев имел приказ князя Ромодановского выжечь внутреннюю городскую застройку, сохранив только замок.

Главное – они успели на помощь его защитникам.

Выручили братьев…

А ведь удивительно наглядный пример! Замок, выстоявший в осаде превосходящих сил мятежников, уцелел – словно памятник мужеству его защитников. А сдавшийся изменникам город выгорел дотла – став показательным символом расплаты за предательство… Ныне же страшное пламя огромного костра отражалось в полных боли и скорби глазах старого казака из Нежина; лицо его наискось перечеркнула свежая рана – но глаза уцелели. И теперь взгляд его блуждал по охваченным пламенем домам – и свежим пепелищам, оставшимся от сгоревших жилищ... По телам павших, усеявших все пространство вокруг.

И ведь старый черкас искренне жалел всех казаков, в посмертии не делая разницы между предавшими по глупости (но не по злому умыслу!) – и сохранившими верность:

- Господи, прости грешных казаков за предательство! Ибо не ведали, что творят... И прими павших воинов в Царствие Твое… – прошептали сухие губы седовласого воина, в то время как рука его сотв орила крестное знамение.

Да скупая слеза прокатилась по морщинистой щеке, исчезнув в вислых усах…

Глава 7.

…Василько быстрым движением выхватил травинку изо рта, улыбнувшись товарищу-рейтару:

- Что невесел, братушка?

- Устал я друг. Просто устал... – Бурмистров через силу ответил на улыбку казака. Ему был понятен настрой товарища, встретившего старшего брата (пусть и двоюродного) среди донских казаков. Более того, выходит, что Василько Шапрана и выручил – родную кровь! Вот и лучится теперь нежинец радостью, немного даже раздражая…

А Петр? А что Петр? Ему хватило ночного боя – и вида открывшегося наутро побоища, устроенного чигиринцам – коих гнали до самой переправы… Да еще и на переправе сколько потонуло сколько казаков?! Вроде бы и враг, и пощады в бою за свое предательство он не заслужил – а все же частью души своей Бурмистров ныне болел, скорбел за пролитую христианскую кровь.

Но хуже всего то, что войне этой, как кажется, нет конца и края! Ладно чигиринцы – Чигирин давно уже стал гетманской столицей. Так что неудивительно, что правобережные казаки его поддержали Юрася… Однако же как быть с черкасами из Кременчуга, с коими тот же Кондратьев по весне воевал против Богуна?! Что выходит, и левобережцы могут предать в любой момент?! Ну, за исключением каких-то отдельных, самых верных и преданных атаманов, вроде Якима Сомко или Ивана Серко… Так за что же, выходит, воюют русские на Гетмащине – коли казаки, молившие русского царя о помощи и покровительстве, под руку панов же и вернулись?!

Вот эти думы-то Петра более всего и тяготили – и оттого желания общаться с товарищем-нежинцем у него не было никакого. Вдруг так повернет, что изменит Василий Золотаренко, некогда поддержавший Выговского на гетманство – и доводящийся Юрасю Хмельницкому крестным отцом и другом? А что, если с ним отпадет и весь Нежинский полк?

Что выходит, доведется рубиться Бурмистрову и с Василько?!

Да не может такого быть! Друг, соратник, вместе сражаются, вместе кровь проливают… Но ведь разве правобережцы не стояли за царя Московского, не бились плечом плечу с русскими воями, покуда жив был Богдан?! А теперь вон оно как повернуло…

Однако как поделиться такими думами с товарищем?! Смертельно обидит казака Петр подобными подозрениями… А Василько, между тем, решил наугад спросить:

- Думаешь, Юрась большое войско супротив нас выставит?

Петр напоказ равнодушно пожал плечами:

- Что под Чудново, что под Конотопом ляхи да изменники лишь с помощью татар крымских побеждали. В одном случае рейтар наших да запорожцев заманили в засаду – в другом татарва в тыл князю Шереметьеву зашла, дороги перекрыла… А с дорогами – и подвоз боеприпасов да продовольствия.

Бурмистров осекся, вспомнив казненного степняками Прохора Ушакова, вспомнив о безоружном Лешке Жукове, расстрелянном крымчаками… И совершенно другим тоном добавил, зло блеснув глазами:

- Но коли приведет крымский хан свою орду на помощь Хмелю, так я тому буду только рад! Поквитаюсь за всех разом!

Тут уже настал черед поменяться в лице Васильку:

- Ты друже, говори – да не заговаривайся. Ежели крымский хан явится по наши души,