оживет. А покуда лишь тихий шёпот трав – да где-то вдали, в одиноко стоящей роще-колоке слышится редкая птичья трель. Причем на расстоянии кажется, что деревья в этом колоке небольшие – но приглядевшись, Петр понял, что растут там едва ли не столетние дубы!

Для таких гигантов копошение людишек под их кронами – лишь краткое мановение вечности… Они помнят не только восстание Богдана – но также и выступление Коссинского, и восстание Наливайко, и Жмайло, и Трясило, и Сулимы с Павлюком, и Острянина с Гуней.

Сколько раз поднимались черкасы против засилья ляхов? А теперь вот, позабыв обо всем, ударили в спину русским, заново продавшись панам…

- Пикло… – Василько вновь подал голос, приподняв шапку-тумак с суконным хвостом и протерев от пота выбритую голову с единственным чубом-оседлецем. – Скоро как свечка церковная стаю под ноги коня!

Петр отцепил от седла флягу, протянув ее казаку.

- Глотни. Станет легче.

Но Василько, даже внешне напоминающий Петру Василия Шилова (что во многом послужило сближению рейтара именно с казаков), лишь отрицательно мотнул головой:

- Свой бурдюк есть. Да вода на такой жаре невкусная – теплая, затхлая… Вот бы сейчас родниковой водицы бы испить – чтобы зубы заломило, эх!

- А еще лучше – сразу бы в речку окунуться, да?

Казак только страдальчески сморщился, представив, как распаренное тело погружается в прохладную воду, как ныряет он на глубину – и тотчас резко выныривает, поднимая вокруг себя радугой сияющие брызги… Не иначе воспоминание о летних купаниях окончательно растравили душу нежинского казака. Глотнул он из бурдюка раз и другой, морщась от неприятного привкуса – но при этом старательно смачивая губы и полоская рот прежде, чем проглотить живительную влагу… Закончив пить Василько, однако, немного повеселел – и нашел в себе силы скоротать время в дороге рассказом:

- Произошло это с дедом моим по матери. Дело-то было еще при старом царе Иване Васильевиче. Татар Грозный царь тогда крепко бил – да за помощью к казакам обращаться не брезговал! Казань брал, Астрахань брал – да и Байда наш, гетман запорожский, не единожды на Крым с царскими воеводами ходил, татар запугав… Вот царь Иван, уверившись в своей силе, затеял войну в Ливонии – а отправлять поминки в Крым перестал.

Казак сделал краткую паузу, прочистить подсевшее горло – а после продолжил:

- Да не о том ведь мой сказ! Как-то раз Байда-то, князь Дмитрий Вишневецкий, налетел на Керчь на чайках – да лодки наши турки встретили в море, на каторгах, издали открыв крепкий пушечный огонь! Какие чайки потонули, иные же гетман увел к Дону… Но дед мой был как раз на лодке, что пушечное ядро разбило – и потонул струг его с братами-казаками. Только старик мой и уцелел, уцепившись за обломок мачты! Намертво в нее вцепился – да так и греб ногами, пока силы были, беспрерывно молясь Пресвятой Богородице… А потом вдруг чует: что-то невиданное коснулось его под водой – так он весь и обмер! Думал – а вдруг змей какой морской?! Бают же, что из моря порой чудища какие выползают, и на лодки нападают рыбацкие…

Петр только качнул головой, по-доброму улыбнувшись:

- Вестимо, не змей все же это был, коли дед-то потомство дал, а? Нешто русалке какой приглянулся? Хотя нет, нечисть бы его на дно утащила… Да и не явилась бы, коли дед твой Божьей Матери молился о помощи.

Нежинец тепло улыбнулся в ответ:

- Нет конечно, не змей и не русалка… То были морские свиньи – белобочки по-нашему.

Бурмистров удивленно вскинул брови:

- Что это за морская свинья?

- Да вроде рыбы, в морской воде живет – но дюже большая, размерами ближе к хорошему осетру. Но если осетр длинный, с чешуей, и тело у него везде равной толщины, то белобочка весь гладкий, сверху серый – а живот беленький… Крепенький он, и на бочонок чем-то смахивает – грудь крупная, плотная, впереди тонкий нос, сзади же хвост с плавником, да еще один плавник сверху, над водой торчит.

Рейтар удивленно покачал головой – а после продолжил:

- И что же, свиньи морские на людей не бросаются?

Казак пожал плечами:

- Может, когда и бросаются – но эти мачту деда до самого Таманского берега носами толкали, представляешь?! Доставили его на берег живым и невредимым – пусть на турецкую сторону, но главное, что из моря высвободили! И поверил тогда дед, что точно выберется, живым уйдет, раз в пучине морской не сгинул – и верно: с молитвой Царице Небесной добрался он берегом до Дона, а там и в Черкасск прибыл… Корни пустил, казачку по сердцу встретил – а та ему двух дочерей родила.

- Вот эта история! Бывает же в жизни всякое… Не иначе, и умер дед в своей постели?

Василько засмеялся, словно от хорошей шутки – и только отсмеявшись, покачал головой:

- Нет, брат, на моем роду казаки своей смертью не умирают. Дед свой конец принял под Хотином, с турками бился – а отец, когда я еще совсем мальцом был, погиб в сече с османами на стенах Азова. Мать-то позже перебралась с Дона в Нежин, к дедовой родне – а сестра ее, моя тетка, так на Дону и осталась.

- Царствие Небесное павшим православным воинам… Живот свой за други своя положившим.

Казак важно кивнул – а Бурмистров решил поделиться личным:

- А ведь и у меня батька на войне с ляхами сгинул – да деда татарская стрела сразила… Я его и не помню толком.

Вспомнив родичей, рейтар махнул рукой – и с чувством воскликнул:

- Эх, что же мы так живем-то?! Одни войны, набеги и стычки! Неужто без войны никак нельзя, а?!

Но Василько неожиданно стройно ответил:

- Это ты, брат, махнул... Со времен наших пращуров, когда человек себя только помнить начал, он уже воевал. За злато, за землю, за веру… Каждое кровопролитие вело к новому кровопролитию – и этот круговорот ненависти и вражды, и мести продолжается до сих пор.

Нежинец тяжело вздохнул – после чего продолжил:

- Вот хотел Хмельницкий правды для казаков, равных прав со шляхтой. Но к чему это привело? Руина вокруг… Кровь казачья рекой льется – а мы, словно мухи слепые, вновь спешим в бой. И каждый раз ляхи нас обманывают, или предатели-гетманы…

Петр с сомнением посмотрел на товарища – но ответил мягко, стараясь не обидеть: