поступить в Казанскую гимназию. Здесь, несмотря на «худое» обучение, поднаторел в немецком языке, познал рисование и черчение, научился хорошо танцевать и фехтовать; сильно пристрастился к чтению и начал, как он писал, «марать» стихи.

В 1762 г. Державин определяется на военную службу – солдатом Преображенского полка, через 10 лет был произведен в офицеры. Принимал участие в подавлении восстания Пугачева. Отупляющая атмосфера армейского быта толкала увлекающуюся и страстную натуру к приключениям, и юноша сильно пристрастился к картежной игре, в совершенстве овладев всеми её мошенническими приемами. От окончательного нравственного падения спасала другая его страсть – поэзия: «Если же и случалось, что не на что не токмо играть, но и жить, то, запершись дома, ел хлеб с водою и марал стихи». Помог случай. В 1775 г., «имея в кармане всего 50 рублей», выиграл 40 тыс. Через два года «по неспособности» к военной службе он отправлен в отставку с пожалованием 300 душ в Белоруссии. Обида скрашена скорой женитьбой на любимой девушке. Появилась возможность целиком сосредоточиться на поэзии. Учился, как он признавался, у Ломоносова: «…В выражении и слоге старался подражать Ломоносову, но так как не имел его таланта, то это и не удавалось». Не удавалось «подражать» кумиру потому, что был самобытен. Главной наставницей его стала жизнь: «Кто вел его на Геликон / И управлял его шаги? / Не школ витийственных содом, / Природа, нужда и враги!» «Объяснение четырех этих строк, – ориентирует читателя Державин, – составит историю моего стихотворства, причины оного и необходимость». Названные им «природа» и «нужда» понятны, а вот «враги» требуют пояснения. Это – все те, кто, в глазах поэта, пренебрегал «общественным благом», интересами народа, сибаритствовал при дворе.

В целом мировоззрение Державина не выходило за пределы «естественности» крепостного права. Но он был честен, прямодушен и в зрелые годы сохранил непосредственность восприятия жизни. Его поэтический дар был велик, и в стихах он бывал настолько глубже, чем в прозе, что Кюхельбекер, прочитав его оду «Бог», записывает в дневнике: «У Державина инде встречаются мысли столь глубокие, что приходишь в искушение спросить: понял ли сам он вполне то, что сказал!» Понимал, конечно. В оде «Бог» Державин на дух не приемлет мысль о ничтожности человека: «Я связь миров повсюду сущих, /Я крайня степень вещества; / Я средоточие живущих, / Черта начальна божества./ Я телом в прахе истлеваю, / Умом громами повелеваю…» Уже современники отмечали, что до Державина никто так доступно и ярко не показал противоречивую сущность человека: «Я царь – я раб – я червь – я Бог!» Смертный, превращающийся в прах человек бессмертен своим духом, делами.

Вызванное временем расширение границ поэзии диктовало необходимость иных форм выражения, жанровая система классицизма не могла уже целиком удовлетворить Державина. Он ищет новые пути: «Не хотел парить, но не мог постоянно выдерживать изящным подбором слов, свойственных одному Ломоносову, великолепия и пышности речи. Потому с 1779 г. избрал я совершенно особый путь». В тот год им были опубликованы два произведения – «На смерть князя Мещерского» и «На рождение в Севере порфирородного отрока» (будущего императора Александра I), между которыми и канонической одой было уже больше различий, чем сходства. Однако прямое отступление от жанра торжественной оды, «разрушение» последней началось после появления его «Фелиции» (1783). Новизна её была в соединении похвалы с сатирой и «простоте» стиля (его современник, поэт Е. И. Костров, так откликнулся на оду: «Ты простотой умел себя средь нас вознесть»). Да и сам Державин вполне понимал новаторский характер «Фелиции», причисляя её к «такого рода сочинению, какого на нашем языке еще не бывало». И впрямь, в хвалебную оду органично вписались бытовые картины, семейные забавы, в ней появляется и новый принцип типизации, когда собирательный образ создается не путем простого сложения данных неких абстрактных портретов, а отражением характерных черт известных екатерининских вельмож. В результате они все легко узнаваемы. Не зря А. С. Пушкин называл Державина «бич вельмож».

Разумеется, «богоподобной царице», которой «мудрость несравненна», – так обратился Державин к Екатерине, – «Фелица» не могла не понравиться. Автор награжден золотой табакеркой, 500 червонцами, определен на государственную службу и некоторое время был даже одним из статс-секретарей императрицы. Расчет дальний – поэт и впредь будет прославлять ее. Но более «небесный огнь» так и не возгорелся в его душе, ибо «издалека те предметы, которые ему, – пишет Державин, – казались божественными и приводили дух его в воспламенение, явились ему при приближении к двору весьма человеческими и даже низкими и недостойными великой Екатерины, охладел так его дух, что он почти ничего не мог написать горячим чистым сердцем в похвалу ее». Он предпочел «истину царям с улыбкой говорить»: поэт победил в нем царедворца. Екатерина тоже охладела к Державину, перевела его от себя подальше в сенаторы, т. к. не терпела при себе «советодателей», намеревающихся всегда говорить нелицеприятную правду. Таким был Державин.

Об особом назначении поэта говорил и «последний великий писатель той эпохи» (А. И. Герцен) Николай Михайлович Карамзин (1766–1826) – глава сентиментально-романтического направления в русской литературе. В статье 1794 г. «Что нужно автору», приобретшей программное звучание, 28-летний Карамзин писал: «…Ты хочешь быть автором: читай историю несчастий рода человеческого – и если сердце твое не обольется кровию, оставь перо, – ибо оно изобразит нам хладную мрачность души твоей. Но если всему горестному, всему угнетенному, всему слезящему открыт путь во чувствительную грудь твою; если душа твоя может возвыситься до страсти к добру, может питать в себе святое, никакими сферами не ограниченное желание всеобщего блага: тогда… ты не будешь бесполезным писателем…» Даже на примере этого небольшого отрывка видно основное отличие писателей сентиментального направления от классицистов – приоритет у первых культа чувства перед культом разума их предшественников. Главной темой большинства их произведений становится внутренний мир, психология человека. И другое: возвышение роли литературы в общественной жизни приводит к тому, что Карамзин первым среди русских писателей стал считать занятие литературой «главным делом жизненным, святым делом». Понятно отсюда, почему Карамзин-писатель независимость собственного мнения ставил выше всего остального, видя в этом именно свое гражданское служение.

Литературная деятельность Карамзина началась с публикации в 1791–1792 гг. «Писем русского путешественника», сразу же после его возвращения из заграничной поездки по странам Европы. Избранный им жанр дружеских посланий позволил автору писать обо всем, что видел он на своем пути, да и душу свою раскрыть – «каков был, как думал и мечтал». Карамзин вопрос ставил открыто: «Что человеку занимательнее самого себя?» – и так же открыто отвечал на него в «Письмах». Впрочем, еще в начале 1780-х гг. Д. И. Фонвизин отмечал: «Ничто столь внимания нашего не заслуживает, как сердце человеческое».

Самых заметных успехов Карамзин добился в жанре повести, центральными в которых чаще выступали женские образы. И другая особенность карамзинских повестей