с каждым мгновением казаков становилось все больше не только на верхней палубе – но и на артиллерийской площадке!

Однако бой не спешит затухать – скорее наоборот, сеча становится все ожесточеннее и злее с каждым мгновением. Подкрепление идет к обеим сторонам – и обе палубы превратились в поле ожесточенной сечи! Вполне себе равной, учитывая численность османской команды…

Да, донцы сумели проникнуть на корабль прежде, чем турки встали бы вдоль обоих бортов – и укрылись бы за планширем, словно за крепостным парапетом. В этом случае на казаков обрушился бы смертельный свинцовый ливень – да и на струги сверху полетели бы ручные гранаты… Кои невозможно применить, когда хаотичная рубка идет уже на судне!

И все же самая страшная и жестокая сеча развернулась именно на нижней палубе – практически в кромешном мраке и пороховом дыму… Где все искусство «правильной» рубки, привычной казакам, отошло на второй план.

Здесь, в дикой скученности сражающихся, невозможно наносить правильные удары саблей или вовремя парировать вражеские выпады – невозможно даже просто увидеть, откуда придет удар! Так что драться пришлось вслепую, на инстинктах, доверившись чутью. Когда сквозь дым ты еще не видишь, но уже чувствуешь движение противника, успеваешь уловить место, где он стоит… На мгновение раньше, чем враг рубанет тесаком!

Или пырнет им в живот – ведь у многих турок короткие клинки отлично заточены на острие…

Кто-то из казаков по наитию перехватил лезвие сабли второй рукой, ближе к самой елмани – и ни сколько рубил, сколько резал верным клином. Иные же подхватили трофейные тесаки – или принялись рубиться столь привычными русскому мужику топорами… Семен каким-то чудом успел перехватить запястье османского моряка, пытавшегося пырнуть его в живот – даже не тесаком, а просто широким и достаточно длинным кинжалом. Инстинкты его обострились до самого предела, а движения стали быстрыми, резкими, точными – как у охотящегося волка-сиромахи! Но и его собственную руку, когда Орлов попытался раскроить секирой череп турка, остановили сильные, жесткие пальцы моряка!

Семен попытался было надавить, потеснить противника – но то ли сказалась усталость последнего дня, проведенного на веслах, то ли враг оказался просто сильнее… Но именно толчок артиллериста-топчу заставил казака отступить назад и в сторону, попятиться – а на очередном шаге нога его не нашла опоры! И оступившись, Орлов полетел спиной назад – в открытый зев люка с лестницей, ведущей на палубу гребцов.

Орлов полетел спиной вниз, так и не выпустив запястья ворога из пальцев – и увлек его за собой…

Удар!

Жесткое падение выбило дух из казака – пусть всего на краткое мгновение, но выбило. А когда Семену удалось все же жадно вдохнуть, он тотчас уловил столь знакомый ему, тяжелый запах немытых тел и свежей крови, и ржавого железа невольничьих кандалов… Разве что в замкнутом пространстве нижней палубы он был гораздо тяжелее, чем на османской галере – где некогда и мытарился бывший рейтар.

Но именно этот запах вернул Орлова в те черные дни, когда сам он был прикован к веслу – и зависел исключительно от прихоти османских хозяев. В один миг перед глазами бывшего невольника промелькнули соратники рейтары – чью жизни оборвало резкое, скользящее движение татарского ножа по самому горлу… Когда крымчаки резали полоняников, взятых с боя у Конотопа – тех, кто по их мнению, не смог бы дойти до Крыма.

Жизнь самого Семена в тот день висела на тончайшем волоске…

Вспомнил казак и смертельно-белые, истерзанные тела русских женщин и девушек. Они умерли от внутренних кровотечений после жестокого насилия, свершенного погаными – древним ворогом, некогда явившимся из глубин Азии… Кого-то выродки изрезали до неузнавания в бесовском изуверстве; некоторых же девушек, кто особенно отчаянно сопротивлялся, насаживали на колья, оставляя мучаться в диких страданиях – в назидании остальным.

Изуверы поганые!!!

Да, все эти воспоминания промелькнули перед внутренним взором Орлова в единый миг. И пробужденные всего лишь запахом нижней палубы, одновременно с тем они разожгли в его сердце и давно тлеющий пожар ненависти к туркам, татарам и прочим басурманам… А ярость придала казаку сил.

И прежде, чем упавший вместе с ним осман успел бы нашарить кинжал и подняться на ноги, Орлов подхватил оброненный топор – и тотчас обрушил наточенный боек на затылок поганого! А после, поднявшись с колен, Семен увидел и двух бегущих к нему турок – «погонщиков» из числа тех османских надзирателей, кто без устали сечет спины невольников тонкими хлыстами…

Порой рассекая плоть их до костей – если отдан приказ запороть раба до смерти.

- А-а-а-а-а!!!

Забыв о страхе, казак заорал от ярости – и со всех ног рванул навстречу османам! Ближний к нему турок вскинул пистоль – но за мгновение до того, как ударил выстрел, Семен успел инстинктивно припасть вниз… Пуля просвистела над темечком – а бывший невольник уже вскочил на ноги. И прежде, чем обогнувший стрелка надсмотрщик миновал бы дымную завесу, Орлов успел добежать до османов… От души рубанув секирой по плечу ворога, только-только проступившего сквозь темно-сизую пелену!

- А-а-а-а!!!

Увечный турок дико закричал, отшатнувшись назад и закрыв собой путь товарищу; последний опешил от неожиданности и замер на месте, потеряв пару мгновений… Он успел бросить разряженный пистоль и уже рванул из-за пояса короткий и широкий, чуть изогнутый клинок абордажной сабли – но пропустил миг, когда в него врезался прыгнувший в самого надсмотрщика Орлов!

Казак отчаянно рванул вперед – прыжком, достойным снежного барса; он врезался плечом в живот турка, буквально снеся его с ног! И тотчас оба противника рухнули на банки гребцов – где рабы вцепились в своего мучителя десятками рук… Звякнула связка ключей, сорванная с пояса надсмотрщика – а шею не успевшего даже вскрикнуть османа перехватила рабская цепь.

- Собаке собачья смерть!

Семен только и успел вырвать абордажную саблю из руки моряка – на мгновение опередив одуревшего от ярости и отчаянной надежды гребца, все еще прикованного к веслу. Рано тебе саблю, браток, еще рано…

Не успев ничего толком сказать невольникам, казак выбрался на куршею – помост промеж гребных скамей. К нему уже ринулись трое надсмотрщиков – в то время как остальные принялись сечь гребцов кнутами с еще пущей злобой! С отчаянной злобой людей, уже почуявших близкий конец…

Близкий и жуткий – если рабы освободятся, пощады туркам не ждать.

- Алла!!!

- Конец вам, твари…

Короткий удар столь непривычной сабли оборвал жизнь османа, раненого секирой. А перехватив трофейный клинок в левую