исступленно-храбрым в сече… И вдумчивым перед боем, когда готовил оборону или наоборот, налет – ну ровно, как сейчас! И пусть среди казаков бытует поверье, что характерника ни пуля, ни стрела не возьмет – но все же под Богом ходим.

Вдруг именно сегодня настал смертный час?!

И действительно – не успели казаки осилить и половину подъема, как сверху послышались шаги, а затем и чей-то встревоженный голос. Кто-то пока еще не громко, но явно обеспокоено переговаривался на корабле – а затем над головой стало светлее… Словно бы неизвестный поднес факел к фальшборту турецкого галеаса.

По крайней мере, именно так подумал обмерший от ужаса Семен, едва успевший миновать нижнюю гребную палубу – уключины которой все одно слишком узки, чтобы пролезть к гребцам. И он оказался совершенно прав – спустя всего мгновение факел полетел вниз, подсветив и карабкающихся наверх казаков, и струг донцов у борта мавны!

- Салдыры! Душман!!!

Отчаянный вопль раздался над головой – отчего Орлов совершенно одеревенел, не зная теперь, что ему делать… Но тут же казак пришел в себя – как только Прохор громогласно закричал, уже нисколько не таясь:

- Наверх не лезть! Сквозь пушечные бойницы – и к топчу!

Подавая пример, характерник первым скрылся в довольно широком пушечном порте, расположенном поближе к канату. Не иначе есаул специально подгадал сию близость, закидывая свою «кошку» наверх! Правда, Прохору пришлось напрячься изо всех сил, одной рукой сдвигая назад пушку, чье жерло так и торчало наружу – в то время как второй рукой характернику приходилось держаться за нижний край «бойницы»… Но мужицкой силы матерому казаку хватило.

А следом протиснулся в столь удобный для абордажа лаз и Семен, рыбкой скользнув на артиллерийскую палубу, завешанную гамаками… Топчу вряд ли расслышали крик дозорного, убаюканные мерной качкой в своих уютных гамаках. Но когда на верхней палубе грохнул один, а потом и второй выстрел сторожи, турки принялись пока еще сонно шевелиться – и открывать глаза.

- Не получиться их в ножи взять, есаул!

Захваченным напряжением перед боем и остро жаждущий действовать, Орлов вскинул приклад дробовой пищали к плечу… И поспешно утопил спусковой крючок тромблона – разрядив картечь в двух ближних к нему топчу, уже покинувших гамаки!

Да впрочем, картечины достали не только их, судя по отчаянному крику впереди… А Семен уже выпустил пищаль из пальцев, рванув из ножен верную сабельку – и «абордажный» топор из-за пояса!

- Уррразь!!!

- Алла!!!

Грянул выстрел из самопала – но стрелял Прохор: есаул прекрасно целиться даже в полумраке, царящем на артиллерийской палубе османской мавны. И чтобы попасть в цель, ему не нужно палить картечью… Сами же топчу имеют при себе не так и много самопалов (для чего те пушкарям?!) – да и те перед сном никто не заряжал. Зачем? Однако именно это обстоятельство и спасло Григорьева с Орловым в первые мгновения схватки, когда казаки только ступили на палубу галеаса… Правда, точнее будет сказать «Орловых». Ведь к моменту, когда Семен бросился навстречу первому противнику, Митрофан уже пролез сквозь пушечный порт, удобнее перехватив в руках пистоль и саблю…

Удар! Опережая османа, молодой казак поспешил рубануть саблей, наискосок – пользуясь преимуществом длинного клинка. Рубанул скорее по наитию, инстинктивно, опережая атаку врага – однако верный клинок развалил грудину противника от правой ключицы к ребрам… Но тут все преимущество сабли кончилось – ведь в тесноте артиллерийской палубы длинным клинком не намашешься!

Особенно, когда ворог давит массой.

А ведь топчу действительно повалили толпой. Отступив назад, спасаясь от вражеского тесака, следующий удар Семен принял на плоскость сабли… И тут же просто, без затей рубанул топором навстречу – дотянувшись бойком до лица насевшего на него турка! Удар вышел так себе, не сильно точный и сильный – но и его хватило, чтобы увечный бешено завыл… И, попятившись, упал на колени, закрыв лицо руками – что мгновенно залила кровь.

Еще шаг назад! И над левым плечом грохнул выстрел Митрофана, свалившего набегающего слева турка… Семен не видел ворога – но и времени на благодарность не осталось. Сделав еще шаг назад, казак проворно рубанул от себя, пусть и вслепую; хищно свистнула сабля, рассекая воздух – и тотчас клинок отозвался болью в кисти Орлова, кого-то зацепив… Однако Семен не успел даже разглядеть, кого достал. Пелена дыма на краткое мгновение закрыла и его, и турок – так что рубил казак вслепую.

Но тотчас тяжелый удар ворога обрушился на трофейный клинок османского офицера, выбив тот из рук казака! В следующий миг неясные очертания топчу проступили сквозь мрак артиллерийской палубы и рассеивающийся пороховой дым; Орлов среагировал мгновенно, рубанув топором… И тут же перехватил рукоять его правой рукой, рванув секиру из груди пошатнувшегося – и попятившегося назад турка.

Выронившего собственный тесак из мгновенно ослабевших пальцев...

Слева свистнула сабля Митрофана, невольно прикрывшегося родичем, словно щитом; впрочем, сквозь пушечный порт на артиллерийскую палубу проникло еще трое донцов. Из-за спины Орлова нестройным залпом грохнули выстрелы пистолей – и сеча закипела с новой силой и яростью!

Тяжело дышащий от напряжения и усталости Семен был словно оглушен ожесточенной бранью и криками сражающихся, воплями раненых, свистом клинков и лязгом металла, вразнобой гремящими выстрелами казаков… И конечно, он не мог расслышать сквозь хаос схватки, что бой закипел уже и на верхней палубе.

Но перед самым абордажем казацкие струги держались уже вплотную друг к другу – и следующий за кораблем есаула струг зашел к мавне строго с кормы. И покуда стража турецкого галеаса столпилась вдоль правого борта (где и пошли на абордаж донцы Григорьева) – а потом ринулась и к левому, куда пристал третий казачий струг… Все это время на кормовой надстройке никого из осман не было.

Зато на «квартердек», возвышающийся над кораблем подобно крепостной башне, успело перебраться две дюжины казаков с пищалями. И как только прогремели первые выстрелы османского дозора, а из люков на палубу хлынули турки абордажной команды, их встретил неожиданный для врага, густой залп донцов!

После чего казаки стремительно ринулись в сечу, не дав османам опомниться и прийти в себя – тем самым выиграв время соратникам, только-только пристающим на стругах к мавне…

Уже вскоре все десять стругов облепили борта турецкого галеаса – словно стая голодных волков, рвущих загнанного ими кабана, а то и поднятого из берлоги медведя! Донцы густо полезли наверх по канатам, что занятые боем турки уже не успели обрубить от абордажных крюков. И