Господь положит на сердце Прохору лучшее решение... Ну и потом, конечное решение все одно ведь атаман примет!

Вот пусть Корнило Яковлев и решает – а Семену остается только молиться, чтобы решение то было верным и правильным… Молиться – не обращая внимания на неприязненные и осуждающие взгляды донцов, очень хорошо понимающих, сколь невелики их шансы в бою с сильнейшим османским кораблем. Даже сидящий впереди Митрофан ожег родича холодным, недовольным взглядом! Видно, и он слышал о походе Сулимы на османский город Ризе – когда турки нагнали запорожцев да донцов в море и расстреляли казачьи струги из пушек…

Все верно – теперь Семену остается лишь молиться ко Господу, прося Его послать атаману верное решение да сохранить казаков в грядущей сече.

Или же позаботиться о несчастных невольниках, коли атаман не решиться преследовать мавну…

Глава 2.

Как же все-таки красиво заходит солнце на море… Когда диск небесного светила (багровый, словно раскаленный в кузнице прут!) приближается к воде – все ниже и ниже, пока не коснется уже морской глади… А потом в считанные мгновения скрывается в бескрайнем водном просторе – только успей поймать момент! Особо впечатлительные, верно, могут испугаться – а вдруг море так и отпустит солнце следующим утром?

Но нет. Новый рассвет вновь окрасится царственным багрянцем – освещая небесный свод и бескрайний морской простор первыми лучами пробудившегося светила…

Однако же, как не любил бы Семен морских закатов, сегодня заходящее за спиной его солнце изрядно пугало. И оборачиваясь назад, он напряженно считал удары сердца прежде, чем небесное светило наконец-то скроется из виду! Очень уж боялся Орлов, что на фоне багрового диска, прячущегося в море, турки различат приземистые силуэты казачьих стругов – пусть даже столь невысоких бортами.

И вот тогда жди беды…

Но – Господь миловал. Та часть казачьей флотилии, что зашла в тыл туркам со стороны небесного светила, до самого заката держалась на почтительном расстоянии от мавны. При этом солнце неизменно слепило османских моряков, смотрящих в ту сторону моря, где укрылись от них казаки... И лишь в самый миг заката турки могли бы разглядеть донцов – но не разглядели.

И тогда приободрившийся характерник, ведущий свой струг во главе казачьей флотилии – и молившийся все то время, покуда солнечный диск погружался в воду! – едва ли не радостно воскликнул:

- А теперь поднажмем, братцы! Устали, знаю – но ветер попутный, и как стемнеет, так сразу поставим паруса!

Невольно заулыбались казаки, теперь уже куда веселее поглядывая в сторону турецкого галеаса. Ну, еще бы! Донцы страшились обстрела корабельных орудий османских топчу, способных прошить струг одним ядром насквозь! Но теперь, когда солнце зашло, и над морем стремительно сгущаются сумерки, все преимущество столь крепко вооруженной мавны теряется перед небольшими, но быстрыми и маневренными стругами. Между прочим, последние имеют большую скорость, чем турецкий галеас; вернее даже сказать – куда большую! Ведь четыре мачты мавны с парусами, как и ее многочисленные гребцы, тянут на деле огромный, нагруженный сверх предела корабль… Но на маленьком легком струге каждый казак также является и гребцом! А уж если еще и мачту поставить, поймав попутный ветер – пусть даже ненадолго…

То с наступлением ночи донцам не составит труда нагнать турецкий корабль!

Приободрился и Семен – чья усталость, уже было легшая на плечи донца гранитной плитой, как-то незаметно развеялась. На мгновение оглянувшись назад, Орлов с удовлетворением отметил – все десять казачьих стругов, отряженных походным атаманом для охоты за мавной, держатся все также кучно.

Словно свора ловчих псов, преследующих секача!

Хотя вернее будет сравнение с волчьей стаей, настигающей добычу в лютую зимнюю стужу – когда волки особенно безжалостны и бесстрашны…

- Ставь паруса! Уключины обмотать тряпками! Самопалы зарядить заранее – но без необходимости на корабле не стрелять!

Лицо есаула, понизившего голос, неожиданно хищно оскалилось:

- Попробуем взять турок в ножи.

…Мавну нагнали быстро, как и ожидалось – еще до полуночи. Да, при сближении с османским судном вновь пришлось спустить паруса – но и на веслах казаки оказались быстрее ворога!

Струг есаула все также держится во главе судовой рати – и теперь казаки характерника уже вплотную приблизились к корме галеаса, старательно работая веслами так, чтобы не было ни единого всплеска…

И все же сердце Семена забилось от волнения столь стремительно и часто, что впору услышать его на корабле! Не раз уже бывший в бою казак вдруг понял, что карабкаться хоть на корму, хоть на борт галеаса ему будет необычайно страшно… Страшно получить по голове абордажным топором или саблей, страшно поймать пулю из самопала, что огрызнется огнем в упор!

Страшно издать какой громкий звук, покуда Орлов будет карабкаться по деревянной стенке плавучей османской крепости… А как же страшно будет услышать настороженный окрик турецкого часового, поднявшего тревогу на корабле?! Не говоря уже о том, что размеры галеаса вблизи поразили воображение казака, привыкшего уже к стругам да галерам. Попробуй еще закинь крюк с абордажной кошкой так, чтобы хоть просто забраться наверх!

Хорошо еще подул попутный ветер – и на мавне подняли паруса, дав гребцам ночной отдых; невольникам позволили убрать весла. На кормовой надстройке горит фонарь (бывший донцам лучшим ориентиром в ночной тьме) и наверняка кто-то сторожит. Так что звук удара крючьев абордажной кошки о планширь наверняка бы встревожил дозорного! Впрочем, не было никаких гарантий, что «кошки» удастся забросить бесшумно и за борт галеаса…

Семен бы так точно не смог – но ему и не пришлось. Канат с абордажным крюком, нижний конец которого привязан к основанию съемной мачты, взял в руки характерник... Есаул замер на носу, дожидаясь, когда борт разогнавшегося было струга, ведомого опытным кормчим, практически неуловимо ткнется в борт мавны. После чего коротким, но резким броском вскинул «кошку» наверх – и мгновенно рванул канат назад, зацепившись крючьями за планширь!

- Бог с нами, братья! За мной!!!

Прохор отдал команду едва ли не шепотом, сдавленным от напряжения голосом. Но в пронзительной тишине на струге, беспокоемой лишь скрипом канатов и дерева на мавне, его приказ услышали все! Взлетели в воздух еще три абордажных крюка – а Семен уже рванул вверх по канату за есаулом, охваченный необыкновенным возбуждением…

Страх отступил – взамен ему пришел азарт боя и беспокойство о ватажном голове, поведшим казаков в бой. За то недолгое время, что Орлов знал характерника, Григорьев проявил себя толковым, честным и справедливым вождем,