тут, как будто тебя вообще ничего не касается. Хорошо устроился, надо признать. Ни тебе Совета, ни Валдена, ни этих бесконечных решений, от которых у меня уже голова трещит.

Я замолкаю на миг, проводя рукой по краю гроба.

— Я тут стою, пытаюсь не облажаться каждый день, — продолжаю, уже тише. — Пытаюсь быть тем, кем ты был, хотя сам прекрасно знаю, что не дотягиваю. И иногда думаю, что ты бы посмотрел на меня сейчас и только усмехнулся, а потом сказал бы, что я опять ною и трачу время не на то, на что должен.

В этот момент, где-то сбоку слышится едва заметное шуршание, настолько тихое, что сначала я думаю, что мне показалось, но потом оно повторяется, и я резко оборачиваюсь.

За гробом из тени нивелий выходит Велла, растрепанная сильнее обычного. Ее светло-каштановые волосы выбились из двух кос и липнут к вискам тонкими прядями. На бледном лице с россыпью веснушек ярко выделяются зеленые глаза, слишком внимательные для человека, которого я меньше всего хочу сейчас здесь видеть. Даже в дорогом темно-зеленом платье она выглядит не нарядной леди, а упрямой тенью склепа, которая опять забралась туда, куда не следовало.

— Опять ты здесь, Велла, — вырывается резко. — У меня начинает складываться впечатление, что ты проводишь у его гроба больше времени, чем в собственном доме.

— Я пришла сменить цветы, — отвечает она без тени смущения и без попытки оправдаться.

Я сжимаю челюсть, глядя на нее, и раздражение поднимается сразу, без всякого перехода.

— Для этого есть слуги, — говорю резче, чем хотел. — Им и поручено следить за порядком, менять цветы и все остальное.

— Они приносят розы. А он любил фиолетовые ирисы.

Я бросаю взгляд вниз и вижу, что у основания саркофага аккуратно разложены фиолетовые ирисы, с темными прожилками на лепестках. Эти цветы распускаются весной, и в королевских садах их еще нет, значит, она снова вырастила их в своей теплице, чтобы принести сюда.

— Велла, достаточно, — произношу я, не повышая голос. — Я бы, может, и слова не сказал, если бы ты приходила сюда раз в неделю, в день памяти, по особому случаю, если тебе это так нужно, но ты приходишь каждый день. Возможно, и не один раз в день. И это уже начинает напрягать. Я прихожу сюда и почти всегда знаю, что либо увижу тебя здесь, либо найду следы того, что ты только что ушла, будто это не королевский склеп, а твоя собственная часовня.

— А ты сюда приходишь не реже, — отвечает она тихо, но без малейшей робости. — Иногда тоже каждый день.

Я сразу качаю головой.

— Это другое.

— Другое? — она щурится, и в голосе проскальзывает едва заметная колкость. — Другое потому, что у тебя на голове корона, а у меня нет? Или другое потому, что тебе позволено скучать, а мне нет? Ему можно быть твоей потерей, а моей уже нельзя, потому что это выглядит неуместно для тех, кто смотрит со стороны?

Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг ловлю себя на том, что не сразу нахожу слова.

Почему я сюда прихожу?

Может потому, что рядом с ним мне иногда не так стыдно за то, что я жив, а он нет. Потому, что здесь можно хотя бы на время перестать притворяться уверенным. Потому, что среди мертвых от меня никто не требует быть королем.

Я провожу рукой по лицу, отгоняя эту мысль, и возвращаю взгляд к ней.

— Велла… — начинаю, уже жестче. — Тебе здесь не место. И я не собираюсь каждый раз закрывать на это глаза только потому, что ты дочь главного королевского архивариуса и привыкла считать, что тебе позволено больше, чем остальным. Не приходи сюда больше. Если я еще раз увижу тебя здесь без разрешения, я прикажу страже вообще не впускать тебя во двор, и поверь, в этот раз не будет никакого снисхождения.

— Значит, просто дочь архивариуса? Теперь только так?

— А как еще, Велла? Не надо сейчас снова лгать себе, что между тобой и Каином что-то могло бы быть. Это было давно, вы расстались, все закончилось, и ничего из этого не осталось, кроме того, что ты сама продолжаешь таскать сюда каждый день. Забудь его наконец и не преследуй даже после смерти, оставь его в покое.

Я на секунду запинаюсь внутри себя, слышу, как собственные слова звучат слишком грубо и прямо, и это ощущение неприятно цепляет, заставляя на мгновение задуматься, не перегнул ли я. Но почти сразу же отталкиваю эту мысль, потому что передо мной не случайная девчонка, не служанка, не кто-то, кто впервые оказался в этом месте, а Велла. Та самая Велла, которая не отходила от Каина, даже когда им уже давно нечего было друг другу сказать. Та самая Велла, которая после их разрыва преследовала его, не отпуская.

Десять лет.

Десять лет, за которые можно было вырасти, измениться, забыть, начать новую жизнь, перестать возвращаться к тому, что уже закончилось. А она все так же здесь, все так же с ним, даже теперь, когда он лежит перед нами, неподвижный, холодный, но почему-то не тронутый временем.

Я уже собираюсь отвернуться, чтобы закончить разговор окончательно, когда вдруг замечаю, что она все это время держит руки за спиной.

Не просто так.

Слишком напряженно, будто боится, что я увижу.

Я прищуриваюсь, задерживая на этом взгляд чуть дольше, чем нужно.

— Что у тебя там? — спрашиваю, уже без прежней резкости, но с той внимательностью, которая появляется сама собой, когда что-то не складывается.

Она дергается, не ожидая, что я это увижу, и на мгновение в ее лице проступает раздражение.

— Ничего, — отвечает она, слишком быстро. — Я не прячу ничего.

Я смотрю на нее, не двигаясь.

— Велла.

Она сжимает губы, потом нехотя вытаскивает руку из-за спины, и я вижу тонкую полоску крови на ладони, уже успевшую подсохнуть.

— Порезалась, — говорит она с явной претензией. — Когда ты сюда ворвался и решил напугать всех, кто тут вообще может быть. Укололась об шип нивелии, если тебе так важно знать.

Я на секунду задерживаю взгляд на ее руке, потом выдыхаю сквозь зубы.

— Иди к лекарю, — говорю коротко. — Сейчас же. Не хватало еще, чтобы ты занесла туда грязь и устроила себе заражение из-за собственной упрямости.