где мы появились в этом мире впервые. Так происходит каждый раз. Снова и снова.

Опускаю взгляд на остывший чайник.

Пар давно исчез, металл потемнел, и вода внутри уже не теплая, а просто неподвижная. Рядом на столе лежит хлеб, который я так и не тронула, и в комнате стоит тишина, в которой слишком ясно слышно каждое движение пламени в очаге.

Я перевожу взгляд на дверь, продолжая упрямо смотреть на нее еще какое-то время, словно одной только настойчивостью можно заставить мир вести себя так, как он вел себя до этого утра, но ничего не происходит.

— Глупо паниковать, — говорю я себе, проводя пальцами по краю стола. — Он не обязан появляться каждое утро.

Дверь остается неподвижной и в это мгновение я еще не знаю, что Каин не придет не только сегодня, он не придет и завтра, и послезавтра тоже. Что туман за окном будет все так же медленно двигаться по равнине между высоких деревьев, а эта дверь будет оставаться закрытой, сколько бы раз я ни поднимала на нее взгляд.

✦✦✦

Я быстро двигаюсь по комнате. Накидываю плотный плащ, пальцы путаются в завязках, и от собственного раздражения я дергаю их сильнее, чем нужно. На столе остается нетронутый хлеб, рядом стоит остывший чайник, и этот неподвижный маленький завтрак, который я в очередной раз подготовила, кажется насмешкой.

Я уже слишком долго жду.

Если Каин не может прийти, значит, мне нужно идти к нему самой.

Хватаю с лавки ремень с ножом, хотя сама не могу сказать, зачем оружие в мире, где я до сих пор не встретила ни одного настоящего зверя, кроме собственных мыслей, и направляюсь к двери.

Я почти касаюсь ручки, потянувшись к ней, когда по ту сторону вдруг раздается стук.

Рука замирает в воздухе.

На одно короткое, ослепляющее мгновение внутри вспыхивает мысль о Каине, такая быстрая и жадная, что я успеваю даже вдохнуть с облегчением, но тут же сама же ее обрываю. Каин не стал бы стучать. Он никогда не стучит.

Стук повторяется, уже настойчивее.

Я медленно опускаю ладонь на ручку и распахиваю дверь.

На пороге стоит Эзар Дарр.

Несколько секунд я просто смотрю на него, не двигаясь. Белые волосы, тяжелый взгляд, спокойная осанка, сцепленные за спиной руки, словно он пришел не в дом за Гранью, а в мой дом там в Луциоре, где все еще имеет право входить без приглашения.

— Ты убила меня, Селина.

Я чувствую, как уголок рта сам собой дергается в сухой, усталой усмешке.

— Ты опять пришел мне об этом напомнить? — отвечаю я, не отступая с порога и не делая попытки впустить его. — Если так, то можешь не утруждаться. Я помню, но если ты надеешься, что я вдруг упаду перед тобой на колени и начну просить прощения… — я качаю головой. — То, боюсь, тебе придется ждать очень долго.

— Я не жду, что ты упадешь передо мной на колени, — произносит он спокойно. — И уж тем более не жду извинений. Сожаление — человеческая привычка, а ты слишком долго была эридой, чтобы внезапно научиться такому удобному способу облегчать совесть.

Он делает короткую паузу, разглядывая меня внимательно.

— Но все-таки меня занимает одно, — продолжает он уже тише. — Ты очень спокойно стоишь перед тем, кого убила, и даже не пытаешься объясниться, почему ты это сделала.

Я смотрю на него и чувствую, как между нами снова встает напряжение, знакомое до боли и слишком привычное. Только теперь в нем нет ни моего страха перед Верховным, ни той власти, которую я когда-то за ним признавала. Здесь, за Гранью, он не может приказать мне склонить голову, не может послать стражей, не может вписать мое имя в Книгу Памяти как имя преступницы. И все же в его взгляде остается что-то такое, от чего у меня невольно напрягается спина.

— Так ты все-таки ждешь объяснений? — спрашиваю я, прищурившись. — Твоя душа не может успокоиться и поэтому ты приходишь? Снова и снова стоишь у моей двери, задаешь одни и те же вопросы, надеясь, что однажды услышишь другой ответ.

Он ничего не отвечает.

Мы просто смотрим друг на друга, и тишина долго тянется между нами, как нить, которая еще не рвется только потому, что оба слишком упрямы, чтобы отвести взгляд первыми. И именно в этой тишине я вдруг думаю о том, что Эзар был первым, кого я увидела за Гранью. Он заявился в этот дом и встал посреди комнаты с тем же спокойным лицом, словно не я вцепилась в его запястье, утягивая в озеро. Тогда я не знала, что думать, не знала, как вообще возможно видеть здесь именно его, а не Каина, не Ривена, не кого-то, кто имел бы для меня больше смысла. Потом появился Каин, и после этого я видела Эзара только однажды, тоже в тот момент, когда Каина рядом не было. Словно он всегда приходит в пустую щель между моим ожиданием и чужим отсутствием.

Я медленно выдыхаю.

— Хорошо, — говорю наконец. — Я поговорю с тобой. Только пообещай мне одну вещь.

Он поднимает бровь.

— Ты ставишь мне условия?

— Представь себе. Смерть сделала меня смелее. Я просто хочу закончить этот разговор раз и навсегда.

— Что за условие?

Я скрещиваю руки на груди, пытаясь удержать внутри то раздражение, которое поднимается при одном его присутствии.

— Ты перестанешь приходить в этот дом.

— Ты действительно думаешь, что можешь запретить мне приходить?

— Нет. Но я могу решить, открою ли дверь в следующий раз.

Тишина снова растягивается между нами, и я уже собираюсь закрыть дверь, когда он наконец делает шаг.

— Хорошо.

Я устало отступаю в сторону. Эзар заходит не торопясь, как входил когда-то в зал Обители Луциора, и я невольно отмечаю, что даже здесь он сохраняет эту свою властность. Я закрываю дверь, оборачиваюсь и вижу, как он останавливается посреди комнаты, переводя взгляд на очаг, на стол, на кружку с остывшим отваром, на нетронутый хлеб. На мгновение мне кажется, что он замечает слишком многое, и я уже начинаю жалеть, что впустила его, но теперь поздно.

— Кажется, я ошибся в тебе. Ты все же слишком очеловечилась, Селина, — произносит он, переводя взгляд на стол. — Чай. Хлеб. Предметы, которые тебе даже не нужны, но ты все равно упрямо держишь их