при себе, словно эта маленькая сцена из человеческой жизни способна сделать тебя ближе к ним. Словно, повторяя их привычки, ты пытаешься убедить себя, что ты не эрида, а что-то иное. Почти человек.

Я коротко усмехаюсь, хотя внутри тут же поднимается раздражение, потому что он думает, что все еще имеет право оценивать, кем мне быть и что держать на своем столе.

— Забавно слышать это от тебя, — отвечаю я, опираясь ладонью о спинку стула, чтобы не выдать, как резко меня задели его слова. — Раньше ты говорил совсем другое. Что мы должны многому учиться у людей, если хотим выжить среди них. Что их привычки, их речь, их слабости нужно понимать лучше, чем они сами, если мы хотим оставаться сильнее. Или это правило действовало, пока ты сам решал, чему именно мне учиться?

— Учиться, да. Но становиться ими — нет. Между маской и превращением всегда есть граница, и ты ее перешла.

— Не переживай за меня, — бросаю резко. — Я как-нибудь сама разберусь, что именно во мне осталось, а что изменилось.

Но он, конечно, не останавливается. Эзар никогда не останавливается, если чувствует слабое место.

— Я не переживаю, — отвечает он, делая шаг по комнате, позволяя себе занять в ней больше пространства. — Я лишь вижу последствия. Человеческие чувства сделали тебя слабой. Не осторожной. Не мудрой. Именно слабой. Ты стала уязвимой для привязанности, для страха потери, для надежды, которая всегда делает зависимым того, кто позволяет ей слишком глубоко пустить корни.

— Ничего нового, — говорю я. — Ты уже говорил мне это, помнишь? Там, на краю обрыва. Почти теми же словами. Видимо, даже после смерти не смог придумать ничего свежего.

Я надеюсь, что он хотя бы на секунду замолчит, но Эзар только наклоняет голову, отмечая мой тон и тут же откладывает это в сторону как нечто несущественное.

— Тогда ты еще могла не понимать всего до конца. Теперь понимаешь лучше. Ты стала зависима от человека. От одного-единственного человека, вокруг которого выстроила все, что считаешь теперь смыслом. И что особенно показательно, именно этот человек в конечном счете тебя бросил.

— Что?

Это слово вылетает прежде, чем я успеваю его сдержать, и по тому, как спокойно он смотрит на меня в ответ, я сразу понимаю, что он заметил слишком многое.

— Ты знаешь, что его нет. Откуда?

— Разве это трудно заметить? — его голос остается мягким, почти бесстрастным. — Здесь все слишком очевидно для того, кто умеет смотреть. Этот дом пропитан ожиданием. Твоя нервозность, эта поспешность, с которой ты собиралась выйти, нетронутый стол, взгляд, который ты бросила на меня, когда открыла дверь. Его нет рядом уже достаточно долго, чтобы ты перестала верить, будто это случайность.

Я чувствую, как пальцы сами сжимаются в кулаки.

— Ты ошибаешься, — говорю я тверже, чем ощущаю себя на самом деле. — Каин не бросал меня.

Эзар не спорит сразу, и в этом молчании я почти слышу, как он выбирает самые точные слова, которыми удобнее будет ударить.

— Это Грань, Селина, — произносит он наконец. — Мир после смерти, где души встречаются. И ты правда ни разу не подумала о том, что к нему мог прийти кто-то важнее тебя? Кто-то, кого его душа выбрала бы раньше, чем тебя. Кто-то, ради кого он решил больше не приходить сюда.

Я хочу ответить сразу, резко, с презрением, но слова цепляются друг за друга, и Эзар видит эту мою запинку.

Конечно, видит.

И продолжает.

— Люди любят возвращаться к тем, кто сделал их счастливыми, — говорит он уже тише, будто теперь ему незачем повышать голос, потому что нужная трещина уже появилась. — К тем, рядом с которыми они чувствовали покой, радость, принадлежность. Скажи мне честно, Селина, ты делала его счастливым? По-настоящему. Или только мучила. Помнится, при жизни ты его предала, причем не один раз. Именно ты сделала его узурпатором среди своих же. Именно ты осушила его отца. Именно после твоих действий вся его жизнь пошла по той дороге, которая закончилась войной, смертью и этой Гранью.

Во мне так резко вспыхивает ярость, что сразу глушит ту подлую холодную неуверенность, которая уже успела шевельнуться внутри. Я делаю шаг к нему, даже не замечая, как задеваю ногой стул.

— Это я сделала, не зная его, — отрезаю жестче. — И по твоему приказу, — я прямо указываю на него пальцем, не давая себе ни секунды на сомнение, — по твоему приказу, Эзар. Ты продолжаешь стоять здесь и говорить так, будто это не ты годами вбивал мне в голову, что род важнее людей, что жалость делает слабой, что ради цели можно переломать кого угодно, если это нужно для будущего. А теперь ты приходишь сюда и пытаешься убедить меня, что Каин тоже может предать меня. Только ради чего? — я прищуриваюсь, и губы сами кривятся в злой усмешке. — Ревнуешь?

На мгновение в комнате становится так тихо, что слышно, как где-то в очаге осыпается уголек.

Эзар смотрит на меня неподвижно, и я успеваю подумать, что, возможно, впервые за весь разговор попала туда, куда не следовало.

— Ревность… нет, Селина. — Он делает короткую паузу. — Я хочу дать тебе понять другое. Несмотря ни на что, в этом мире у тебя еще есть шанс.

Он выпрямляется сильнее, и я внезапно узнаю в нем того Эзара, который когда-то стоял перед Советом Луциора, убеждая, приказывая, собирая вокруг себя веру так же уверенно, как другие собирают оружие перед битвой.

— Здесь нет старого Луциора, — продолжает он. — Нет тех законов, которые сковывали нас среди живых, нет слабых, которые мешали идти до конца. Здесь все можно выстроить заново. И если ты наконец перестанешь смотреть только в сторону одной закрытой двери, то поймешь, что у тебя есть выбор.

Я смотрю на него, уже чувствуя, к чему именно он ведет, и от этого внутри поднимается тяжелое, болезненное отвращение.

Но он все равно произносит это вслух.

— Встань рядом со мной, Селина. И мы создадим здесь новый порядок. Вместе.

Его слова повисают в комнате, и мне на секунду кажется, что даже воздух становится холоднее. Я не отвечаю сразу, потому что слишком хорошо знаю этот тон, эту уверенность и эту его опасную способность прятать власть в спокойные слова. Именно так он всегда и