нас будет время скрыться внизу. Ривен, смотри на меня. Не вниз. На меня. Просто вместе.

Он ничего не отвечает, только тяжело сглатывает, глядя на склон так, будто там ждет не мокрая земля, а раскрытая пасть. Потом он резко выдыхает сквозь зубы, коротко кивает и сжимает мою ладонь в ответ так сильно, что мне больно.

— Ненавижу тебя за хорошие идеи, — бросает он хрипло. — Поехали.

Мы одновременно опускаемся ниже, и земля тут же уходит из-под ног. Сначала это похоже на неловкий шаг, потом на падение, а через мгновение мы уже катимся вниз, соскальзывая по рыхлой земле. Ривен срывает ладонью пласт влажной земли, пытаясь замедлить нас, и мы все равно продолжаем скатываться, то переворачиваясь, то снова съезжая боком, пока склон наконец не выплевывает нас внизу, в густые заросли орешника и молодого ельника.

Несколько секунд я просто лежу, хватая воздух ртом и чувствуя, как все тело гудит от ударов, но Ривен сразу поднимается, грязный, с землей в волосах и разодранным рукавом, и опять тянет меня за собой, уже без слов. Мы ныряем под низкие ветви, продираемся через сырой кустарник, сбиваем ногами листву и уходим все глубже между стволами, туда, где склон уже скрывает нас сверху и лес снова становится плотным.

Мы наконец замедляемся, переходя с бега на быстрый шаг, потом на хриплую, сбивчивую ходьбу, и я, все еще не отпуская его руки, ловлю себя на том, что прислушиваюсь к лесу позади, ожидая в любой момент услышать треск веток, шаги, свист стрелы, но там пока только тишина.

— В любом случае, — выдыхаю я, с трудом переводя дыхание и стирая грязь с губ тыльной стороной ладони, — он теперь нас так быстро не нагонит. Капкан его задержит, даже если он выберется сразу, идти быстро он уже не сможет.

Ривен тихо хмыкает, проводя ладонью по волосам, и оставляя на виске новую полосу грязи.

— Его этим не остановишь. Задержит — да. Но не остановит. У него, по глазам видно. Такой будет идти, пока не догонит или не сдохнет по дороге.

Я коротко киваю, хотя он этого не видит, и все же позволяю себе на секунду закрыть глаза, ощущая, как внутри наконец понемногу уходит холод от дыма, как имфирион возвращается слабым, но узнаваемым теплом.

— Значит, у нас есть немного времени.

— Немного — это уже роскошь, — отвечает он, и в голосе его впервые за все это время появляется облегчение, спрятанное под привычной сухостью. — Постараемся не тратить его зря.

Глава 3

Теоден

Поздняя осень вцепляется в камень замка. Воздух колкий и сухой, с горьким привкусом дыма, мокрой соломы и хвои, которую тащат на площадь перед замком для украшений. Над арками тянут алые и белые ленты, слуги носятся с корзинами, девчонки из прачечной смеются, придерживая в руках ворохи ткани, плотники ставят помост у лестницы. Кто-то ругается из-за криво прибитого щита, и от всей этой суеты у меня должно бы становиться легче, потому что замок живет, замок готовится не к похоронам и не к войне, а к свадьбе. К моей свадьбе. Только у меня внутри нет ни праздника, ни радости, а есть одно вязкое ощущение, будто мне на плечи накинули цепь. Солнце бьет в глаза, заставляя щуриться, и я поправляю корону, которая опять сползает на лоб, напоминая, кто я теперь. Этот золотой обруч с алыми камнями жжет виски, и я сжимаю кулаки, чтобы не сорвать его.

Эрис касается моей руки, поправляя рукав камзола. Она что-то говорит, и ее голос мягкий, как всегда, когда пытается меня подбодрить, но ее слова скользят мимо. Я киваю, глядя, как она жестикулирует, указывая на флаги, что развешивают на башнях, и ее золотой браслет на запястье поблескивает на солнце.

— … а здесь поставим столы для гостей из Долкара, чтобы они не чувствовали себя в стороне, — доносится до меня обрывок ее фразы, и она улыбается, наклоняя голову, ожидая ответа.

Я смотрю, как над входом в главный зал поднимают венки из плюща и белых лент, и думаю вовсе не о том, как это будет смотреться в день обряда, а о том, что к вечеру Валден снова принесет свитки, что в казне дыра после ремонта северной башни, что старосты из двух деревень опять прислали жалобы друг на друга, что из Арвалиса приходят все хуже вести и там уже бушует Воронья хворь, расползаясь по улицам, и каждая такая мысль цепляется за следующую, как звенья одной длинной дрянной цепи, которую невозможно ни разорвать, ни сбросить.

Плечи тяжелеют от этой ноши, камзол с золотой вышивкой жмет в груди, который сшит для другого человека, для Каина, который носил его легко, не морщась.

— Тео, ты меня слышишь? — Эрис толкает меня локтем, ее брови сдвигаются, и она скрещивает руки, глядя с той смесью заботы и раздражения, что всегда меня разоружает.

Я вздыхаю, поворачиваясь к ней, заставляя себя улыбнуться.

— Конечно, слышу. Столы для гостей из Долкара, флаги, все как надо. Ты молодец, Эрис, без тебя эта свадьба была бы сплошным хаосом. Но… ты не думаешь, что стоило бы отложить ее до весны?

Она замирает на мгновение, не сразу понимая серьезно ли я это говорю.

— До весны? — удивляется она. — Мы уже откладывали ее после коронации, потому что ты полгода разбирался с присягами и гарнизонами, потом из-за северной башни, потому что туда ушли все деньги и люди, потом из-за болезни в Арвалисе, потом потому что Совет решил, что сейчас не время для праздников, а потом потому что ты сам сказал, что сначала нужно «разобраться с делами», как будто у тебя когда-нибудь будет день без этих дел. Если мы отложим ее еще раз, Теоден, она просто никогда не случится, потому что всегда найдется новая причина, и новая проблема, которая окажется важнее.

Я провожу рукой по затылку, и снова смотрю на двор, на людей, на всю эту жизнь, которая кипит у меня под носом.

— Ты, конечно, права, — говорю я, криво усмехаясь. — Если ждать, пока у меня станет спокойно, то, наверное, проще сразу отменить все и объявить, что король женится только после собственной смерти. Я просто… — я замолкаю на секунду, подбирая слова, — смотрю на все это и думаю, что ты готовишься к свадьбе, а у меня