Я смотрю на него всего секунду, чувствуя, как внутри все еще гуляет остаточный холод от дыма, как ноет плечо, как дрожат пальцы, и все равно отвечаю сразу, даже не пытаясь сделать вид, что думаю.

— Нет.

Уголок его рта дергается в каком-то мрачном подобии усмешки.

— Тогда стой и жди в стороне. Не дергайся резко. Он, похоже, не совсем в себе.

Ривен медленно поднимает руки, раскрывая ладони, и делает полшага вперед, не настолько, чтобы это выглядело вызовом, но и не настолько покорно, чтобы походить на страх, и в этом одном движении уже есть что-то раздражающее и издевательское, как он умеет.

— Ну что, человек, так и будем стоять, как два оскорбленных пня, или ты все-таки скажешь, за что именно так невзлюбил наш прелестный утренний выезд. Я хочу знать хотя бы, за что нас так старались угробить. Люблю, когда в убийстве есть идея. Иначе как-то обидно.

Наконечник стрелы тут же поднимается выше, точно в его грудь.

— Ты эрид, — наконец подает хриплый голос незнакомец

— Какая поразительная наблюдательность, — мягко отвечает Ривен, делая легкий шаг в сторону от меня. — А я уж надеялся, что за последние пару часов в этом лесу начал походить на местного лесника.

Тетива в руках человека едва слышно скрипит, натягиваясь еще сильнее.

— Мне не нужно приглядываться. Я узнаю вас сразу.

Он на секунду смещает прицел, и наконечник стрелы теперь смотрит прямо на меня.

— И эта девка тоже эрид, — добавляет он с той же сухой уверенностью. — Думала, сможешь скрыть свою демоническую суть, сменив цвет волос?

У меня внутри все резко сжимается, но Ривен только немного поворачивает голову, и на его лице появляется знакомая ленивая усмешка, за которой я уже замечаю, что он уже что-то придумал и весь этот разговор он затеял, чтобы отвлечь, а не чтобы поиздеваться.

— Ну, во-первых, прическа ей идет, — мягко отвечает он, осторожно перенося вес на левую ногу и отступая вбок, словно просто выбирая место поудобнее на скользкой земле. — Во-вторых, называть демонической сутью девушку — это, как у вас людей говорят, не по-мужски.

— Заткнись, эрид, — цедит охотник, раздраженно ведя луком, следуя за его смещением, и не желая выпускать Ривена из центра прицела, делает едва заметный шаг в сторону. И только теперь я замечаю рядом с его сапогом короткий холодный блеск. Сначала он кажется просто отблеском солнца на мокрой ветке, но потом я различаю железо. Край капкана, полускрытого мхом и прошлогодней листвой. Зубчатый, тяжелый, поставленный на зверя. Это точно работа Карда. И в ту же секунду я понимаю, что Ривен тоже заметил его раньше меня и потому продолжает говорить с этим мужчиной, сдвигая того левее.

— Вот это уже похоже на живой разговор. — Ривен разводит руками шире, как бы показывая, что пока еще никого не режет и вообще старается вести себя прилично, а потом снова отходит на шаг. — А то я начал бояться, что у тебя кроме слова «эрид» больше в запасе ничего и нет. Было бы обидно погибать от такого скудного словаря.

— Ты слишком много говоришь.

— Это потому что ты слишком мало. А молчаливые люди, как правило, либо очень умны, либо очень скучны. Я пока не решил, кто ты.

Ривен, делает еще один неторопливый шаг в сторону. Я замираю, боясь даже вдохнуть слишком шумно, потому что теперь охотник еще ближе к скрытому капкану, но пока не там, пока только на краю, и Ривен, похоже, понимает это так же ясно, как я.

— Ты думаешь, я вас не видел раньше, — хрипло произносит незнакомец. — Думаешь, если волосы убрать, одежду сменить, то станете людьми? Нет. Вас всегда видно.

— Какая беда, — спокойно отзывается Ривен, делая еще одно движение. — А я-то надеялся, что мои манеры уже достаточно ужасны, чтобы сойти за человека.

Лицо охотника дергается, и он делает резкий шаг вперед, уже не такой осторожный, потому что слова Ривена наконец задевают его сильнее, чем собственная осмотрительность.

— И знаешь, что особенно забавно, — продолжает Ривен, слегка склоняя голову и не отводя от него взгляда. — Если бы ты и правда хотел нас убить, ты бы уже сделал это. Еще там, у тропы. Или в дыму. Или когда мы валялись на земле, приходя в себя. А раз ты до сих пор только стоишь и целишься, вывод напрашивается простой. Либо мы зачем-то нужны тебе живыми, либо ты просто трус, которому легче травить и загонять, чем добивать.

На последнем слове у охотника меняется лицо так резко, будто Ривен ударил его ладонью. Он вспыхивает мгновенно, вся эта его мертвая выдержка срывается, и, стиснув зубы, он рвется вперед на один злой шаг, забыв про осторожность, и в ту же секунду лес разрезает сухой металлический щелчок.

Капкан смыкается на его ноге. Охотник хрипло вскрикивает, больше от ярости, чем от боли, стрела срывается с тетивы, чиркает Ривена по руке, срезав ткань и, кажется, задев кожу, но он даже не оборачивается на это, только резко вскидывает мне руку.

— Бежим.

Его пальцы вцепляются в мое запястье, и в следующую секунду он уже тянет меня за собой, прочь, между деревьями, пока позади раздается яростный шум, лязг железа и хриплое ругательство.

Мы несемся по лесу, ничего не разбирая перед собой, выбирая путь на ходу. Позади еще какое-то время слышится глухой шум, потом он проваливается в лесную сырость, и от этого легче не становится, наоборот, тишина кажется опаснее, потому что в ней уже может скрываться погоня.

Внезапно деревья перед нами редеют, земля уходит вниз, и мы вылетаем к склону. Не совсем обрыв, но достаточно высокий и крутой, чтобы я сразу поняла, что на ногах по нему быстро не спуститься. Ривен замирает так резко, что я влетаю ему в плечо, и, подняв на него взгляд, вижу на его лице то, чего почти никогда не вижу — короткий, чистый испуг, тот самый, что мелькает в нем всякий раз, когда под ногами исчезает твердая земля.

Я вспоминаю о том падении, после которого в нем поселился страх перед резким спуском вниз, и я понимаю, что если сейчас остановиться, если дать ему застыть, охотник нас догонит.

— Если скатимся, — выдыхаю я, с трудом переводя дыхание и крепче сжимая его руку, — у