— Да ни о чем таком, из-за чего стоило бы так хмуриться, — отвечает он с той ленивой легкостью, которая у него появляется именно тогда, когда он либо говорит правду не до конца, либо просто развлекается моим недоверием. — Снова спрашивала про самочувствие, про голод, про то, не чувствую ли я чего-нибудь нового после ее щедрости. Надеялась, что я сообщу ей что-нибудь очень полезное и желательно тревожное. Я ее разочаровал. Это, кажется, испортило ей настроение, а мне, наоборот, немного подняло.

— И ты, разумеется, отвечал так, чтобы она захотела столкнуть тебя в озеро сразу, а не откладывать это до более удобного момента?

— Я был удивительно вежлив, — произносит он так спокойно, что я все же поворачиваюсь к нему. — Даже ни разу не назвал ее тем, чем собирался. Так что, по-моему, я заслуживаю похвалы, а не упреков.

Я качаю головой, и, против воли, на губах появляется слабая улыбка. С ним это происходит постоянно. Ривен раздражает, упрямится, говорит не к месту, цепляется к словам без причины. Но именно из-за этого мы не застреваем в неловком молчании в дороге.

— Не обольщайся, — говорю я. — Похвалы от меня ты не дождешься.

— Жаль. Я уже почти начал жить ради этого.

Я только фыркаю себе под нос и снова смотрю вперед. Лес вокруг стал гуще, и снега здесь уже нет, а под копытами теперь влажная трава, местами затянутая мхом. Только я невольно задумываюсь о том, как именно мы вообще попадем в Веларрон, как в следующую секунду Ривен резко натягивает поводья.

— Что такое? — спрашиваю я, останавливая Грея и уже всматриваясь между темных стволов.

Ривен молча щурится, глядя правее тропы, туда, где между двумя упавшими деревьями тянется полоска прошлогодней травы.

— Вон, смотри, — говорит он тише.

Я перевожу взгляд туда, куда он показывает, сначала замечая только корни, мокрые камни и темную землю. Потом вижу тонкую петлю, едва скрытую в жухлой траве, и натянутую жилу, уходящую в сторону под низкий куст.

— Ловушка, — выдыхаю я, и по спине сразу проходит холодок. — Наверное, Кард поставил. Скорее всего, на какого-нибудь оленя.

Ривен переводит на меня взгляд, и на мгновение на его лице появляется выражение, с которым он обычно реагирует на глупые слова, которые я порой выдаю.

— Это не на оленя ловушка. На эридов.

— Или на людей, — отзываюсь я сухо, вскидывая бровь. — Что уж сразу на эридов.

Он тихо усмехается, но в глазах у него насмешки меньше, чем настороженности.

— С чего бы на людей, Элария. Где тут логика. Это люди после войны решили истребить нас до последнего, а не наоборот. На оленя тут слишком злая работа, на человека слишком тонкая, а вот на эрида в самый раз.

Я больше не спорю, хотя внутри неприятно царапает сама мысль о том, что кто-то ставит в лесу ловушки именно под таких, как мы. Мы осторожно обходим опасный участок по дуге, не сводя глаз с травы и корней, и когда наконец возвращаемся на тропу уже по ту сторону, мне не становится легче, потому что знаю, что если была одна ловушка, может быть и вторая, третья, и мы вполне способны пропустить следующую, если она окажется не такой щедрой на предупреждение.

— Дальше идем внимательнее, — бросает Ривен.

Я едва успеваю кивнуть, когда сверху что-то срывается прямо на нас, ударяется о землю и в то же мгновение из этого нечто начинает валить густой серый дым. Лошади взвиваются от ужаса, шарахаются в сторону, и я, не успев перехватить повод как следует, слетаю на землю, больно ударяясь боком и плечом о корни деревьев.

Мир на миг сжимается до глухого звона в голове, и я еще даже не успеваю толком понять, что происходит, когда чьи-то пальцы уже вцепляются мне в запястье. Ривен, уже слетевший со своего коня, волоком дергает меня, оттаскивая в сторону с такой силой, что я скольжу по мокрой траве и камням, задыхаясь от резкого движения.

— Не дыши. Это артерра, — бросает он, даже не оборачиваясь ко мне, потому что все его внимание уже приковано к дыму.

Я не знаю, что такое артерра, никогда не слышала этого слова раньше, но мне хватает одного вдоха, чтобы понять, что этот дым что-то делает с имфирионом внутри меня. Меня захлестывает паника, когда я начинаю чувствовать, как изнутри слишком быстро поднимается знакомый холод и иней начинает проступать на кончиках пальцев.

Ривен рывком тянет меня дальше, закрывая собой от ползущего по земле дыма, и я вижу, как он сам морщится, сжимая скулы.

— В сторону, — бросает он коротко, не выпуская моей руки. — Ниже голову. И не вздумай вдыхать.

Я киваю, хотя он, кажется, этого даже не видит, и мы отползаем в сторону, подальше от густого серого облака, которое стелется по тропе.

Когда дым остается позади, я со стоном приподнимаюсь на локтях. Левое плечо ноет и тянет, а ладони жжет от содранной кожи.

— Жива? — спрашивает Ривен, подавая мне руку и помогая подняться.

— К сожалению.

— Хорошо. Значит, можно не тащить тебя на себе. Лошадей у нас больше нет.

Я хмыкаю, но именно в этот момент замечаю мужчину, стоящего в стороне, шагах в двадцати от нас. Он держит лук с натянутой тетивой, и наконечник стрелы смотрит прямо на нас.

Я задерживаю взгляд на нем, разглядывая выгоревшие волосы до плеч, выбившиеся из-под капюшона, и жесткие обветренные черты лица. На нем старая кожаная броня, потемневшая от времени и дождя, плащ по краям изорван и изношен, и вся его фигура говорит слишком ясно, что перед нами не крестьянин с луком и не случайный человек из леса, а тот, кто умеет выслеживать и убивать. До меня сразу доходит, что ловушку поставил именно он. Наверняка сидел где-то рядом и ждал, когда мы в нее попадем. Когда это не вышло, пустил тот проклятый дым, надеясь, что мы замерзнем раньше, чем выберемся. Но и это не сработало. Теперь он просто стоит с луком в руках и решает, кого из нас убить первым.

— Если я скажу тебе бежать, ты побежишь? — обращается ко мне Ривен, не сводя глаз с натянутой тетивы, и я вижу, как его лицо становится жестче, собираясь в ту холодную сосредоточенность, которая всегда появляется у него за