буркнул. Я рванула по коридору, чтобы он не застукал меня за подслушиванием, и юркнула в гостевую комнату, где мама уже крепко спала.

Но я почти всю ночь пролежала без сна. Несколько раз слышала, как капризничают близняшки. Дважды Коннор вставал и ходил туда-сюда, укачивая малышек. Один раз Берни пела им «Прекрасную мечтательницу»[12] – этой песней она убаюкивала нас с Беком, когда мы были маленькие и я ночевала на полу у него в комнате, забравшись в спальник с единорогами.

В те времена все было так просто.

Я ворочалась с боку на бок, разбирая по косточкам нашу давнюю дружбу. Неужели Бек обращался со мной по-доброму лишь потому, что этого требовали его родители? Неужели он просто терпел меня, навязанную сестренку, которая на самом деле была лишь обузой?

Может, он все-таки и правда уже успел найти подружку?

На следующее утром за завтраком у Бека хватило нахальства промямлить:

– Слушай, Лия, хочешь попозже поиграть со мной и моими друзьями в алтимат-фрисби[13]?

– Нет, – не раздумывая отрезала я.

Коннор приподнял брови. Берни отставила чашку с кофе и сжала губы. А близняшки, которые лежали тут же в переносной колыбельке, захныкали дуэтом.

– Лия, это же такая веселая игра, – сказала мама тоном, в котором звучало «не позорь меня».

– По-моему, скука.

Коннор посмотрел на сына очень, очень многозначительно.

Бек вздохнул и закатил глаза:

– А нам бы очень пригодился еще один игрок.

Я смерила его не слишком доброжелательным взглядом. Раньше он смотрел на меня с симпатией, а когда куда-то звал, то от души – и отказаться было невозможно. Но сегодня утром он был просто как бесчувственный робот. А потому я, не терзаясь никакими угрызениями совести, мгновенно замкнулась в себе.

– Беккет, мне меньше всего на свете хочется играть во фрисби с тобой и твоими дружками. Кроме того, я наверняка испорчу вам всю игру, ведь я Совсем Мелочь.

Коннор уронил голову в ладони.

Берни поморщилась.

Мама приоткрыла рот.

Я одарила Бека едкой улыбкой, а потом встала и вышла из кухни, оставив свои хлопья размокать в молоке.

⁂

Накануне нашего с мамой отъезда Коннор решительно объявил, что свозит нас с Беком в Ривербэнкс – зоологический сад и парк.

– Малышки проспят почти весь день. Дадим Берни и Ханне побыть вдвоем.

Побыть вдвоем? Да они и так не расставались. Поездка в зоопарк была уловкой, чтобы нам с Беком волей-неволей пришлось общаться. А я с ним не разговаривала уже больше суток – с тех пор, как в гневе вышла из-за стола тогда, за завтраком. И почти все это время строчила Энди и Анике негодующие сообщения о том, каким придурком оказался мой якобы лучший друг.

У входа в зоопарк Коннор купил билеты, потом отыскал скамейку, вынул из рюкзака ноутбук и объявил:

– Ребята, мне нужно кое-что доделать по работе. Идите погуляйте вдвоем. К обеду жду вас здесь.

Я скорчила гримасу. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось бродить по зоопарку с Беком. Но Коннор, закинув ногу на ногу, уже быстро-быстро стучал по клавиатуре – явно был слишком занят, чтобы возиться с нами.

– Ну, пошли, что ли, – буркнул Бек и побрел к вольеру с медведями гризли.

Мы обошли весь зоопарк, посмотрели на горилл, на галапагосских черепах, потом на африканских обитателей: слонов, жирафов, страусов, зебр. Повидали и моих любимцев – коал и валлаби, младших собратьев кенгуру, а уже потом двинулись смотреть львов, тигров и павианов.

– К птицам или к рептилиям? – спросил Бек, заглядывая в карту зоопарка, которую взял на входе.

– Наверное, к рептилиям.

– А я думал, ты выберешь птиц.

– Ты-то кого хочешь посмотреть, птиц?

– Нет, – ответил он. – Но я и рептилий не хочу.

– Ну и не смотри, – огрызнулась я.

Он так и остался стоять с разинутым ртом, а я в гордом одиночестве зашагала в сторону аквариума и террариума.

Когда Бек наконец меня отыскал, я уже насмотрелась на змей, ящериц и черепах так, что глаза бы мои их не видели. Я как раз стояла перед бассейном на пятьдесят пять тысяч галлонов и наблюдала за угрями, акулами и целой радугой рыбок, которые кружили внутри, когда Бек оказался рядом и тихо сказал:

– Прости меня, Лия.

– А чего извиняться? Рептилии мне тоже не нравятся.

– Нет, я про позавчера. Что меня не было дома, когда ты приехала. И что не побежал за тобой, когда ты выскочила из-за стола.

Я не сводила глаз с сине-желтой рыбы, за которой наблюдала все это время.

– Что ж, прости, раз тебе пришлось меня терпеть. Я жалею, что приехала.

– А я рад, что ты приехала.

– Да ладно. Ты обращаешься со мной как с назойливой мухой.

– Никакая ты не муха.

– Я и без тебя знаю, что нет!

Все вокруг обернулись на нас.

Бек подвел меня к ближайшей скамейке. Мы сели, и он сказал:

– Я правда очень виноват.

– Ладно. Прощаю.

Он невесело рассмеялся и покачал головой:

– Ты бы только знала…

После этой загадочно оборванной фразы я задумалась. Накануне вечером Коннор сказал ему: «Я знаю, эти недели были тяжелыми» и еще «Ты на меня обижен».

– Бек, я как раз ни-че-го не знаю. Ты ведь не желаешь разговаривать со мной и даже смотреть на меня.

Он глубоко вздохнул и потер лицо.

– Я злился. И сейчас ужасно злюсь. Но на отца. Не на тебя.

– Почему?

– Потому что недели через две он уезжает.

Сердце у меня упало: хуже новости не придумаешь.

– Куда?

– Его перебрасывают в Афганистан. Всего на полгода, но тем не менее.

Мы, дети военных, – редкое племя, для которого полгода отсутствия отца – это «всего на полгода». Полгода лучше, чем девять месяцев, а девять месяцев лучше, чем целый год, – мы знаем это на своем опыте.

– Почему ты мне не сказал?

Он пожал плечами – с таким пришибленным видом, что у меня в животе образовалась пустота.

– Твой-то папа сейчас здесь. Я подумал, некрасиво будет плакаться. Но у моих – малявки, и из-за них весь дом вверх дном, а отец бац – и уезжает, а мы с мамой разбирайтесь как хотите.

Конечно, все обстояло не так, и Коннор наверняка сам был расстроен, что приходится покинуть семью. Но возражать Беку я не стала: ведь мне были знакомы эти неразумные и неправомерные обиды на отцовские отъезды. Ведь я тоже думала: как папа может уехать на другой край света в поисках приключений, бросив нас с мамой, и считать, что мы без него справимся?

– Твоя мама расстроена?

– Да, но делает вид, будто все в полном порядке. Но сама понимаешь, ей придется очень нелегко. Два младенца, да еще хозяйство, да еще волноваться за папу – и все на ней.

– И на тебе. Ты же будешь с ней рядом.

– Все равно это не то.

От новости про Афганистан моя обида и гнев на Бека рассыпались на мелкие кусочки. Да, он встретил меня отчужденно и сердито. Но теперь, когда я узнала причину, мне хотелось лишь одного – поддержать Бека, как он поддерживал меня каждый раз, когда куда-то перебрасывали и отправляли моего папу. И в первые дни моей учебы. И когда у мамы случился выкидыш. И еще в миллионе других случаев – вроде бы по мелочам, но я вспомнила их все и поняла, как это важно.

Мысленно я вознесла молитву: «Господи, сохрани Коннора живым и здоровым».

А потом придвинулась ближе к Беку, и наши предплечья соприкоснулись. Я склонила голову ему на плечо и сказала то единственное, что сейчас имело смысл:

– Ужасно жаль, что так получается.

Он шевельнулся, будто хотел взять меня за руку, и сердце мое пропустило удар. С Хейденом мы несколько раз держались за руки по дороге из школы, и, когда я уезжала в Южную Каролину, он поцеловал меня на прощание в щеку. Но от мысли о том, что за руку меня возьмет Бек, у меня так помутилось в голове, что рыбки в гигантском аквариуме поплыли будто бы рывками.

Однако Бек лишь слегка сжал мое предплечье и убрал руку. Мы молча сидели рядом и наблюдали, как стайки рыб плавно, слаженно кружат в прозрачной воде.

Они тоже всю жизнь плавают вместе.

Тропа и план

Семнадцать лет, Теннесси

Через несколько