с его мамой приготовили праздничный стол – все его любимые блюда: домашние хот-доги, домашнюю пасту с сыром, салат капрезе и торт с ореховым кремом, который Берни пекла только по особым случаям. Обе семьи, его и моя, собрались у них на заднем дворе, а потом мы с Беком провели остаток дня вдвоем.

Мы отправились в конюшни на базе Майер-Хендерсон-Холл, где тайком кормили яблоками лошадей, которых запрягают в катафалки для торжественных похоронных процессий на Арлингтонском кладбище. Прогулялись по Национальной аллее до мемориала Джефферсона и там полюбовались закатом.

…Как мне не хватает Бека и нашей с ним твердой веры в то, что мы всегда будем вместе.

И его семьи мне тоже не хватает. Наших посиделок, угощений, смеха, родства душ.

– Думаю, мне надо позвонить маме Бека или написать, – говорю я подругам, рисуя вилочкой узоры по ореховой глазури на кексе.

– Надо обязательно, – откликается Миган. Она сидит рядом со мной, и я мгновенно замечаю, как Палома бросает ей предостерегающий взгляд. Миган пожимает плечами без тени сожаления. – Я просто к тому, что сегодня его маме наверняка тоже очень хреново.

Сердце у меня сжимается от раскаяния. Берни всегда была мне верной союзницей, этакой запасной мамой, которой можно довериться, когда родная мама не в форме. И вот теперь у Берни самый страшный год в жизни, а я ее бросила!

Наверное, вина отражается у меня на лице, потому что Соф тут же старается сгладить ситуацию:

– Миган вот о чем: когда чутье тебе что-то подсказывает, на то обычно есть причина.

Я смотрю на Палому – ее добрые глаза подведены черным, а ресницы невероятно длинные.

– А ты что думаешь?

Улыбка.

– Что интуиция у тебя работает отменно.

Я откладываю вилку и смущенно признаюсь:

– Я и так еле выдержала сегодняшний день, а позвоню Берни – совсем рассыплюсь. Поэтому и не звоню. Боюсь. Наверное, это самое эгоистичное, что вы слышали?

– Нет, – хором говорят Палома с Соф, а Миган пищит:

– Да! – Но, несмотря на резкость, тут же отодвигает кекс и сжимает мою руку. – Лия, слушай, я на это дерьмо насмотрелась. Ну, когда моя мама умерла, бабушка все время приезжала. Готовила обеды, стирала, убирала в доме, даже ванные мыла. Жутко мешала папе. Жутко его бесила. В первое Рождество без мамы бабушка настояла на том, что сама приготовит праздничный стол. Индейку зажарить – и то папе не позволила. А когда мы сели за стол, папа глянул на пустое мамино место – и все, взорвался. Рявкнул на бабушку, что она лезет не в свое дело, пытается прибрать власть к рукам. Бабушка тоже вспылила, выбежала вон, а мы с папой, сестрами и дедом так и остались за столом. Я думала, дедулю от такой сцены удар хватит, а он сидит себе как ни в чем не бывало и нарезает индейку и объясняет нам: бабушка очень горюет и то, как она пытается заменить маму, – это она тоже так горюет.

– Тут есть своя логика, – замечает Палома.

Миган улыбается, потом смотрит на меня.

– Все переживают потерю по-разному и справляются с ней по-разному. Ты хочешь горевать одна, но, может, маме Бека требуется твоя поддержка. Да, конечно, тебе непросто будет открыть ей душу, но ты представь, какое доброе дело сделаешь!

София тянется к руке подруги через стол, стискивает ее пальцы.

– Какая ты умница!

Миган и правда умница: для Берни проводить время вместе, общаться – это способ выразить любовь. Она умеет слушать, любит поговорить. Ей важно смотреть тебе в глаза и вместе над чем-то смеяться. Бек был такой же.

Наверняка он сейчас ужасно во мне разочарован, потому что я выпихнула его маму из своей жизни.

Ковырнув кекс вилочкой, обвожу подруг взглядом.

– Я могу сделать над собой усилие.

Палома одобрительно улыбается. Соф кивает, ее глаза блестят.

– Еще как можешь, черт побери, – произносит Миган.

Обещание

Семнадцать лет, Теннесси

Когда-то мы с Берни в нашем чате оживленно обменивались сообщениями о мыльных операх, а еще я отписывалась, где мы сейчас с Беком, а Берни напоминала, чтобы он вовремя привез меня домой, до комендантского часа. Но потом целый год в чате были только сообщения от Берни: «привет», «как ты, надеюсь, все хорошо», фотографии Норы и Мэй.

Теперь, осознав, как долго я ей не отвечала, чувствую острую вину.

У меня разбито сердце – или там разбиваться нечему, потому что я бессердечна?

В желудке ворочается недавно съеденный кекс с ореховой глазурью. Я набираюсь храбрости и пишу Берни просто «привет».

И, чтобы не передумать, поспешно нажимаю «отправить».

Время уже позднее, и я не рассчитываю получить ответ, но Берни отвечает мгновенно: «Привет, девочка моя. Я так рада, что ты написала».

У меня перехватывает горло, и, еле дыша, я отматываю наш чат назад – просматриваю десятки фоток близняшек, которые Берни слала мне весь год. Я пропустила целый год и не видела, как они подрастают, и это меня убивает.

«Нора с Мэй так выросли – глазам не верю», – пишу я.

Тут же приходит новое фото – две девчушки в одинаковых летних платьях, румяные, светловолосые. Какое счастье, что у Берни и Коннора есть еще и дочки. Они как два солнышка.

«В детском саду им очень нравится, – пишет Берни. И следующим сообщением: – Как ты?»

Я решаюсь быть честной и откровенной: «Ужасно. А ты?»

«Тоже плохо, – отвечает мама Бека. – Но вот так поговорить – помогает».

Миган была права.

Потрясающе то, что поговорить с Берни, восстановить с ней отношения помогает и мне.

«Мы по тебе соскучились», – пишет Берни.

Я обещала себе сегодня не плакать. День рождения Бека должен быть радостным: раньше всегда так и бывало. Утираю глаза рукавом и пишу: «Что интересного ты сейчас смотришь?»

«Ничего. Подростковые сериалы без тебя как-то не радуют».

Вообще больше ничего не радует.

Я вдруг думаю о парне, которого заметила в библиотеке в первый день учебы. Общих уроков у нас с ним нет, но я уже не раз видела его, иногда с приятелями, иногда одного, – рюкзак на плече, лицо задумчивое. Его бездонные глаза и уверенная походка манят меня – и это волнующе, и в то же время предосудительно.

Но нет, больше ничего не радует.

Я роюсь в ящике письменного стола, перебираю исписанные дневники. Наконец нахожу нужный и открываю на странице, которую заполнила в свой одиннадцатый день рождения.

Марафон Берни и Лии.

Провожу пальцем по списку (лиловыми чернилами): «Моя так называемая жизнь», «Одинокие сердца», «Сплетница» и многое другое – отыскиваю, на чем мы тогда остановились, и пишу Берни: «Я начну смотреть "Огни пятничного вечера", если ты тоже начнешь».

«Договорились, – отвечает она. И тут же: – Я тебя люблю, Лия. Мы все тебя любим. И особенно Бек. Он очень тебя любил».

В этом я никогда не усомнюсь.

Бек каждый день окружал меня любовью – во всем, даже в мелочах, не говоря уже о крупном. Рассматриваю настенную доску над письменным столом, нахожу одну из самых любимых фотографий, сделанную в Рехобот-Бич месяца за два до того, как он уехал в университет. На этом снимке волосы у него взлохматило ветром, а веснушек от солнца прибавилось. Улыбка до ушей. А я стою рядом – в бананово-желтом бикини, с небрежным хвостиком – и хохочу так, что глаз не видно.

Бек смотрит на меня, будто я соткана из звездной пыли.

Телефон снова жужжит.

«Сделай сегодня что-нибудь особенное, – просит Берни. – Для себя. Беку бы это понравилось».

Рядом с теми пляжными фотками приколоты еще две. Обе сняты в Шарлотсвилле, когда я приезжала к Беку в университет на выходные. Одну щелкнула Берни, и снимок вышел четким и ярким: Бек и я в синем и красном, улыбаемся среди тысяч болельщиков на университетском футбольном стадионе. «Иглз» разгромили «Вирджинский технологический институт». А второй снимок сделан в тот же день, но раньше – наше с Беком селфи у него в комнате: все в дымке, словно во сне. Он обнимает меня, мы любуемся друг другом, почти соприкасаясь носами.

Мы в последний раз провели выходные вместе.

В последний раз поужинали вместе. В последний раз поцеловались.