так ее и оставил – перевернутая жестянка в лужице. Под самым потолком бултыхается воздушный шарик.

Мне жалко уборщиков – сколько им придется прибирать весь этот беспорядок.

За спиной у меня раздается негромкий голос и произносит то же самое немного другими словами:

– Бедняги уборщики, они тут застрянут до ночи, выгребая этот свинарник.

Я резко оборачиваюсь. В нескольких шагах от меня стоит парень.

Тот Самый Парень.

– Извини. – Он отступает. – Не хотел тебя напугать.

Месяц за месяцем мы с ним ходили по одним и тем же коридорам, сталкивались десятки раз, но я делала все возможное, чтобы выкинуть его из головы. И все-таки каждый раз при встрече я вспоминала то ощущение, в первый школьный день, в библиотеке. Когда почувствовала, что, быть может, у жизни для меня в запасе есть не только печаль. И, быть может, в отдаленном будущем я еще найду новую родственную душу.

Теперь, стоя гораздо ближе к нему, чем мне случалось раньше, я пользуюсь моментом и внимательно его изучаю. Джинсы, угольно-черная толстовка, рюкзак на плече. Кожа у парня смуглая, чистая, глаза встревоженно блестят. Ого, да у него нос сломан – похоже, не единожды, а раза два.

Я смотрю на него снизу вверх – до чего он длинный! – и у меня по спине бегут мурашки, и я прерывисто дышу, вспоминая тот осенний день, первый день в этой школе. Разглядываю его темные волосы, долговязую фигуру, сломанный нос – прибавляю одно к другому, точно слагаемые в уравнении.

А сумма такая: меня будто рывком выдернули из глубокого сна.

Он подходит ближе, обеспокоенно хмурится:

– Тебе плохо?

Я роняю рюкзак на пол. Сглатываю комок, который откуда-то возник в горле.

– Черт, – встревоженно произносит он. – Тебе явно плохо.

Мне было плохо весь день, и этих слов достаточно, чтобы мгновенно разрушить тот фасад, за которым я пряталась.

Теперь я беззащитна.

Теперь я плачу.

Прошел год. Триста шестьдесят пять дней. А я по-прежнему в полном раздрае.

Более слабый духом человек развернулся бы и свалил, забыв о чудачке, которая мелодраматично рыдает посреди школьного коридора, так что вот-вот утопит собеседника в слезах.

Но этот человек… он бросает свой рюкзак на пол и заключает эту зареванную чудачку в объятия.

Меня сотрясают рыдания, до спазмов в горле… Несколько секунд я не могу вдохнуть, и мне становится страшно. В объятиях незнакомца я задыхаюсь и захлебываюсь слезами. Мне ужасно, нестерпимо стыдно, но я так давно не теряла самообладания, что теперь, когда я поддалась эмоциям, мне конец.

Далеко не сразу мне удается взять себя в руки.

Попятившись от незнакомца, прикидываю – просто убежать или все-таки объясниться.

Гораздо больше хочется убежать, но тут я нахожу в себе силы взглянуть ему в лицо. И вижу, как на этом лице отражается мое отчаяние. А на его свитере – темные пятна от моих слез. Рюкзак он так и оставил на полу – возможно, решил, что я сейчас опять забьюсь в истерике.

– Полегчало? – тихонько спрашивает он.

Мы стоим почти вплотную, и я чувствую, как от него пахнет мятной жвачкой.

– Не знаю. Вроде да. То есть… – Я вздыхаю глубоко-глубоко. – Нет. Не полегчало вообще ни на сколечко.

На лице его возникает улыбка. И в ней – надежда: «Может, она все-таки не совсем чокнутая?»

– Я тебя уже видел в школе, – говорит он, не сводя с меня взгляда. – Ты ведь новенькая?

Я протираю пальцами под глазами, пытаясь избавиться от предательских следов своего позора. Можно подумать, если я сотру размазавшуюся тушь, парень забудет, как я тут рыдала.

– Я поступила в августе. В выпускной класс.

– Я тоже, – откликается он. – Ты сейчас домой?

Домой… Там мама и папа. И остаток этого дня, и потом непроглядная, непроглядная ночь.

Я неохотно киваю.

Он вскидывает на плечо свой рюкзак и протягивает руку, будто приглашает меня пойти вместе.

Черт – и правда, так и есть.

– Меня зовут Айзея, – сообщает он, пока мы идем через замусоренный вестибюль.

– Лия, – как ни в чем не бывало говорю я, будто не рыдала только что у него в объятиях.

Айзея идет вровень со мной и вдруг без предупреждения останавливается. Я тоже – как примагниченная к нему. Он наклоняется, собирает охапку бумаг с пола, заталкивает в ближайшую мусорную корзину – на переработку. И еще, и еще раз, и вот так мы продвигаемся к выходу. Я делаю, как он, тоже подбираю мусор, потом подпрыгиваю и ловлю одинокий воздушный шарик под потолком: надо же помочь Айзее и уборщикам. Надо сделать доброе дело в противовес этому мрачному дню.

У выхода мы оглядываемся. Теперь вестибюль выглядит так, словно по нему пронесся порыв сильного ветра, но уже не ураган. Айзея протягивает мне сжатый кулак, я легонько стукаю по нему своим, как будто последние десять минут не перевернули мой мир.

Выходим на улицу. Он скрещивает руки на груди – холодно.

– Тебя подбросить?

– Нет, все хорошо.

Он смотрит на меня и серьезно спрашивает:

– Точно?

– Я на машине, – отвечаю я, хотя понимаю, что спрашивает он уже вовсе не о том, нужно ли меня подвозить.

Он останавливается на краю парковки, отбрасывает волосы со лба, и я вижу шрам, бледный, вроде буквы V, чем-то очень притягательный – ему даже идет.

«Со шрамами на коже и на душе…»

Внутри у меня все переворачивается.

– Ладно, Лия, было круто.

У меня земля уходит из-под ног. Я тереблю ключи от машины, изо всех сил стараюсь овладеть собой и мямлю какие-то скомканные слова, надеясь изобразить искреннюю благодарность.

– Спасибо за то… в коридоре. Что ты повел себя так. Я знаю, это было ужасно неловко, то, как я вела себя.

В глазах у него вспыхивают искорки.

– Без понятия, о чем ты.

Я заставляю себя улыбнуться:

– Ты мог бы сделать ситуацию еще более неловкой. Но не сделал. Спасибо.

Лицо его озаряется широкой улыбкой, и каждая клеточка в моем теле оживает. Я вдруг с предельной ясностью вижу Айзею: глаза глубокие, задумчивые, скулы точеные – обзавидуешься – и очень красиво очерченные губы. А его присутствие согревает, как жар костра в холодную ночь. Я окунаюсь в это тепло, я словно все еще у него в объятиях. В животе что-то трепыхается, кончики пальцев покалывает, щеки горят. Господи, может, я заболеваю? Но тут сердце у меня сжимается, и я узнаю это ощущение.

Нас притягивает друг к другу словно магнитом.

Айзея гасит улыбку, и теперь лицо у него загадочное. Его взгляд скользит по моему лицу. Он облизывает нижнюю губу кончиком языка, словно пробуя, что это такое зарождается между нами, и самоконтроль, что удерживал меня на грани разумного, летит к чертям.

В голове туман, тело горит, и я подхожу к Айзее вплотную. От него пахнет зимой: дымом, можжевельником, мятой. Поднимаюсь на цыпочки и целую его. Может, Айзея и удивлен, но не возражает. Совсем наоборот. Наклоняется ко мне, отвечает на поцелуй – я чувствую его дыхание. Закрываю глаза, тону в ощущениях, отдаю и принимаю.

Но, когда кончики его пальцев касаются моего лица, я резко вспоминаю, кто я, через что прошла. А главное – какой сегодня день. Отшатываюсь. Шаг, другой назад.

– Прости, я ужасно виновата, – говорю я Айзее.

«Прости, я ужасно виновата», – говорю я Беку.

Айзея кивает, притрагивается пальцем к губам. Он и ошеломлен, и раззадорен.

Шум приближающейся машины рушит эти чертовы чары. Слава богу! На парковку въезжает серебристый внедорожник «шевроле», за рулем – темнокожая женщина средних лет в бордовом свитере. Она тормозит перед нами, и даже сквозь закрытые окна слышно, как в машине Бейонсе поет «Crazy in Love»[10]. Женщина с улыбкой машет Айзее.

Он машет в ответ, потом поворачивается ко мне:

– Это за мной.

– Бейонсе – лучшая, – отвечаю я. Самое идиотское замечание из всех возможных, но с каждой секундой неловкость между нами растет. Так что случайный комментарий в адрес певицы кажется не таким опасным, как признать чудовищно неуместный поцелуй, с которым я сама же к нему и полезла.

Айзея неуверенно улыбается.

– Тебе точно получше?

Я резко говорю:

– Да. Совершенно точно.

Он недоверчиво и, кажется, обиженно кивает:

– Тогда хороших выходных.

– Ага. – Я смотрю,