на лето. Она договорилась со знакомым фермером, что Ричард будет стоговать сено и строить изгороди. Работа тяжелая, но он ожидал ее с нетерпением. Он уехал на автобусе утром на другой день после школьного выпуска. Я отвез его на автовокзал, поставил машину и посидел с ним, пока не объявили посадку на его автобус. Мать уже успела поплакать, обнять и поцеловать его и дать ему длинное письмо, которое он должен вручить бабушке по приезде. Сама она осталась дома, занималась последними сборами перед отъездом в ожидании пары, которая сняла у нас дом. Я купил Ричарду билет, отдал ему, и мы сидели на станции и ждали. По дороге туда мы разговаривали мало.

– Вы с мамой будете разводиться? – спросил он.

Было утро субботы, и машин на дороге немного.

– Нет, если нам удастся, – сказал я. – Мы не хотим. Поэтому и уезжаем отсюда и не хотим никого видеть все лето. Поэтому сдали на лето дом и сняли дом в Юрике. Поэтому, думаю, и ты уезжаешь. По крайней мере, это одна из причин. Не говоря уже о том, что вернешься с полными денег карманами. Мы не хотим разводиться. Хотим пожить лето наедине и как-то со всем разобраться.

– Ты еще любишь маму? – спросил он. – Она сказала, что любит тебя.

– Конечно люблю, – сказал я. – Тебе пора уже было это понять. У нас обоих были осложнения, как у всех, и обязательства перед другими, а сейчас нам нужно время, чтобы побыть одним и во всем разобраться. Но ты о нас не беспокойся. Поезжай туда, радуйся лету, трудись, копи деньги. Считай это каникулами. Уди рыбу, сколько удастся. Там хорошая рыбалка.

– И водные лыжи, – сказал он. – Хочу научиться на водных лыжах.

– Никогда на них не катался, – сказал я. – Покатайся и за меня, ладно?

Мы сидели на автобусной станции. Он просматривал свой ежегодник, а у меня на коленях лежала газета. Потом объявили его рейс, и мы встали. Я его обнял и сказал:

– Не волнуйся, не волнуйся. Где твой билет?

Он похлопал себя по карману и поднял чемодан. Я проводил его до того места, где выстраивалась очередь в терминале, снова обнял его, поцеловал в щеку и попрощался.

– До свидания, папа, – сказал он и отвернулся, чтобы я не увидел его слез.

Я поехал домой, к коробкам и чемоданам, ожидавшим в гостиной. Нэнси в кухне пила кофе с молодой парой, которой предстояло поселиться на лето в нашем доме. Я познакомился с ними, Джерри и Лиз, студентами магистратуры, математиками, несколько дней назад, но мы снова пожали руки, и Нэнси налила мне кофе. Мы сидели за столом, пили кофе, и Нэнси заканчивала составлять список вещей, за которыми им полагалось следить или полагалось делать в определенные числа месяца, в первое и последнее числа каждого месяца, куда им следует отправлять разную почту, и так далее. Нэнси была напряжена. По ходу времени лучи солнца, проникшие сквозь занавеску, переместились на стол.

Наконец все было улажено, я оставил их на кухне и стал грузить вещи в машину. Переезжали мы в полностью обставленный дом, вплоть до тарелок и кухонной утвари, так что багажа у нас было немного, только самое необходимое.

Три недели назад я съездил в Юрику, на севере калифорнийского побережья, в трехстах пятидесяти милях к северу от Пало-Альто, и снял нам дом с обстановкой. Ехал я со Сьюзен, женщиной, с которой был в отношениях. Мы прожили три дня в мотеле на окраине – я просматривал объявления в газете и посещал агентов по продаже недвижимости. Она смотрела, как я выписывал чек за трехмесячную аренду. После в мотеле, на кровати, положив ладонь на лоб, она сказала:

– Завидую твоей жене. Завидую Нэнси. Вечно слышишь разговоры о «женщине на стороне», о том, что у действующей жены все привилегии и реальная власть, – но прежде меня это не занимало, не трогало. Теперь я поняла. Я ей завидую. Завидую тому, как она будет жить с тобой лето в этом доме. Почему не я? Почему не мы? Ах, как бы я хотела, чтобы это были мы. Как мне паршиво, – сказала она.

Я погладил ее по волосам.

Нэнси была высокая, длинноногая, с каштановыми волосами, кареглазая, щедрая духом. Но последнее время духа и щедрости у нас поубавилось. Она была в отношениях с одним из моих коллег, разведенным, щеголеватым, всегда в костюме-тройке и галстуке, с проседью в волосах, пьющим – студенты мои говорили, что в аудитории у него иногда дрожат руки. С Нэнси у них завязалось на одной вечеринке в каникулярное время, вскоре после того, как Нэнси узнала о моем романе. Все это звучит уныло и пошловато теперь – так оно и есть, уныло и пошловато… но в ту весну как получилось, так и получилось и отняло всю нашу энергию, душевные силы, не оставив ни на что другое. В конце апреля мы задумали сдать наш дом и уехать на лето – вдвоем, больше никого, и попытаться все наладить, если наладить возможно. Условились, что не будем звонить, писать и никак иначе связываться с нашими партнерами. Договорились о лете Ричарда, нашли пару, чтобы присмотреть за нашим домом, я изучил карту, поехал на север от Сан-Франциско, нашел Юрику и риелтора, который желал сдать добропорядочной серьезной чете дом на лето. Кажется, я даже сказал риелтору: «второй медовый месяц», да простит меня Бог, – а Сьюзен тем временем курила в машине и просматривала туристические брошюрки.

Я уложил чемоданы, сумки и коробки в багажник и заднюю часть салона и ждал, когда Нэнси попрощается на веранде с жильцами. Она пожала им руки, повернулась и пошла к машине. Я помахал жильцам, они помахали в ответ. Нэнси села и захлопнула дверь. «Поехали», – сказала она. Я включил скорость, и мы направились к автостраде. На светофоре перед шоссе я увидел машину с волочившимся глушителем – из-под него летели искры.

– Смотри, – сказала Нэнси, – она может загореться.

Мы подождали, пока она не съехала с полотна на обочину.

Остановились у маленького придорожного кафе перед Себастополом. На вывеске значилось: «Еда и бензин». Посмеялись над вывеской. Я остановился перед кафе, мы вошли и сели за стол у окна, в глубине. Когда заказали кофе и сэндвичи, Нэнси тронула пальцем стол и стала водить вдоль волокон дерева. Я закурил и посмотрел в окно. Увидел какое-то быстрое движение и сообразил, что это колибри в кустах на дворе. Она окунала клюв в цветок на кусте, а крылья