приличных девушек — с этими его принципами. Но Надишь переживала за неприличных. Если кто-то еще пострадает, это будет ее вина. Она должна была пойти в полицию, а вместо этого бросилась в душ и смыла все улики. Сейчас, месяц спустя, что-либо доказать невозможно, тем более что все соседи укажут — она сама привела его к себе. И если бы это был единственный ее глупый поступок… В ее отношениях с Джамалом Надишь проявила феерическую тупость. Он увез ее черт-те куда. Унижал, запугивал. А она его простила, прочитав слезливое письмо… Разумеется, по итогу всего он ее изнасиловал. Кто в этом виноват? Только она сама. Ясень так ей и скажет…

А Ками? Ками все еще живет с Шарифом. Надишь так и не сумела изменить эту ситуацию. И даже напротив: смягчая положение Ками, она лишь поощряет ее нерешительность, внушает ей веру, что в этом ужасном браке вполне можно существовать…

Надишь встала и начала ходить по комнатушке, туда-сюда, от стенки до стенки. На полу мерцали разноцветные пятна. Она была везде виновата. Она все сделала неправильно. В комнате было очень жарко, но Надишь бил озноб, а пот, стекающий по ее спине, был холодным.

* * *

Надишь заснула лишь под утро. Почти сразу — кажется, и десяти минут не прошло — ее разбудило звяканье будильника. Надишь оделась, сходила проведать Ками, затем поехала на работу. В автобусе ей с трудом удавалось держать глаза открытыми. Она ощущала тотальную изможденность. День прошел крайне тяжело, и к вечеру Надишь сдалась и попросила Ясеня забрать ее.

Когда они вошли в лифт на первом этаже, вслед за ними шагнул еще один человек. Он узнал Ясеня и поздоровался. Надишь ощутила неловкость. Ее кожа и волосы были слишком темными, а платье слишком вылинявшим — красный давно превратился в розовый. Она странно выглядела в этом месте. Особенно рядом с прилично одетым светлокожим мужчиной.

— Добрый вечер, — ответил Ясень и приобнял Надишь за талию.

После ужина они почти сразу пошли спать. Надишь прижалась к Ясеню, закрыла глаза — и увидела лишь блаженную бархатную черноту под веками. Никаких самообвинений, никаких воспоминаний о Джамале — как будто ее душу обкололи новокаином. Надишь моментально уснула.

Выспавшись и успокоившись, во вторник она ощущала себя гораздо лучше и, оставив Ясеня дежурить, отправилась к себе в барак. Ночь прошла относительно сносно, но в следующую, со среды на четверг, навязчивые мысли атаковали Надишь снова. Ясень опять дежурил, и Надишь попыталась уговорить его позволить ей остаться с ним.

— Ты знаешь, что я думаю об этом, — сказал Ясень. — Я работаю в таком ненормальном режиме только потому, что у нас мало врачей. Медсестер у нас достаточно. Тебе надрываться не обязательно. Посмотри на себя. У тебя синева под глазами.

Несмотря на все возражения Надишь, он отправил ее домой, спать. Однако сон Надишь к тому времени окончательно разладился. Она думала о Джамале, террористе, оранжево-голубых плитках и нападениях на ровеннцев. Она думала о токсикозе, родах, собственной глупости и кетамине. Вне зависимости от содержания, образы были яркими и пугающими. Надишь ощущала чистую панику.

В пятницу Ясень забрал ее к себе. Надишь намертво отрубилась в машине, и этот сон, пусть и краткий, помог — вечером она ощущала себя вполне неплохо. Ее настроение улучшилось. Она даже смеялась, слушая университетские байки Ясеня. Казалось, в его квартиру ее терзаниям вход запрещен.

В субботу Ясень уехал на дежурство, и ночью Надишь обнаружила, что трюк не сработал: стены не помогают сами по себе. Без Ясеня она осталась беззащитной.

* * *

Ясень вернулся с дежурства утром в воскресенье. Надишь выбралась из кровати не раньше одиннадцати, но в действительности ей удалось поспать не более трех-четырех часов. Она чувствовала себя несчастной и издерганной. В ванной она умылась холодной водой и почистила зубы, но причесаться не удосужилась. С кухни доносились приятные запахи. Надишь направилась туда, забралась на высокий барный стул и угрюмо сгорбилась над стойкой.

— Твой завтрак, — Ясень поставил перед Надишь тарелку — омлет, гренки, сливочный сыр и овощи — и затем добавил тем же нейтральным тоном: — Я записал тебя к психиатру. К сожалению, она в отпуске, так что нам придется ждать до третьего июня. Но зато у тебя будет время морально подготовиться.

Надишь взяла вилку и сжала ее рукоятку в кулаке.

— Я же говорила тебе: я не пойду к психиатру.

— Говорила, — признал Ясень со все той же легковесной интонацией. — Но, Нади… с тобой что-то происходит.

— Со мной все в порядке!

— Нет, не все в порядке. И становится хуже.

Надишь бросила на Ясеня затравленный взгляд. О, он пытался. Принял этот обеспокоенный, заботливый вид. Но в случае Ясеня забота и принуждение были почти что одно и то же.

— Даже если. С чего ты решил, что имеешь право принимать такое решение за меня?

— Я не принимаю решение за тебя. В то же время я подозреваю, что ты сейчас не способна здраво оценить свое состояние…

— Сам жри свой проклятый завтрак! — выпалила Надишь, смахнув тарелку со стойки.

Тарелка грохнулась о плиточный пол и разлетелась на куски. Надишь спрыгнула со стула и убежала в ванную. Там она села на пол, прижавшись спиной к ванне, и сгорбилась, часто дыша в приступе бешенства.

Ясень зашел к ней через десять минут. К тому времени Надишь успела пожалеть о своей вспышке, да еще и осознала, что едва ли кого-то можно убедить в своей нормальности посредством разбивания посуды. Когда Ясень сел на пол рядом с ней и, мягко направив ладонью, положил ее голову себе на плечо, Надишь даже не стала противиться или пытаться убежать.

— Извини, — сказала она.

— Ничего страшного. У меня много посуды. Колоти сколько хочешь. Только, пожалуйста, не бросай ее мне в голову. На самом деле я очень хрупкий мужчина. Каких-то четыре-пять попаданий, и я могу ощутить недомогание.

Надишь рассмеялась и одновременно заморгала из-за выступивших слез. На ней было короткое ровеннское платье — синее, с узором из черных перышек, и Ясень погладил ее по голой коленке.

— Нади, ты очень устала. Хочешь, я дам тебе отпуск? Поживешь у меня. Просто расслабишься. Если ты отказываешься пропустить последнюю неделю с Лесем, то я готов даже поселить его здесь, если только он согласится.

— Я не хочу оставаться одна. Мне будет лучше с тобой на работе.

— Нади… — пальцы Ясеня коснулись ее щеки. — Ты уверена, что ничего не хочешь мне рассказать?

«Я изменила тебе, — подумала