Надишь, пустым, измученным взглядом глядя в пространство. — А теперь молчу об этом. И это ничуть не лучше, чем ложь».

— Нет, — ответила она вслух.

Ее голова вдруг стала такая тяжелая — попробуй удержи. Надишь легла, опустившись щекой на бедро Ясеня, и поджала ноги к животу.

— Мне так плохо, — произнесла она бесцветно.

— Я вижу, — сказал Ясень, погладив ее по голове.

— Мне кажется, что я схожу с ума. Вот-вот сойду.

— В понедельник, третьего июня, мы закончим работу пораньше, — произнес Ясень тихим, размеренным голосом. — Я посажу тебя в машину и отвезу к врачу. Она назначит лечение. Только немного потерпеть, всего-то неделя осталась. И все будет хорошо.

Надишь закрыла глаза и поверила ему.

Вечером она переоделась в свое кшаанское платье, готовясь к отъезду в барак.

— Останься здесь, со мной, — попросил Ясень.

Надишь покачала головой, и тогда Ясень взял ее за руку.

— Останься.

Надишь пообещала встретиться с Ками утром в понедельник. Она не могла пропустить эту встречу. Вдруг что-то случилось за неделю, а Надишь не явится и не поможет? В мире, где все причиняло стресс и несло риски, Надишь не могла позволить себе расслабиться.

— Я иду к психиатру, как ты и хотел, — произнесла она ровным голосом. — А ты снижаешь давление.

И Ясень ее отпустил.

* * *

Доехав до барака, Надишь сразу забралась в постель и попыталась уснуть. Ей даже удалось погрузиться в поверхностную дрему, когда в дверь замолотили. Надишь мгновенно подскочила и села, прислушиваясь. Шум пульса в ушах заглушал внешние звуки. Вдруг это Джамал? В бараке было очень жарко. Из одежды на Надишь были только трусы. Она ощупью отыскала в темноте платье, накинула его на себя, а потом прокралась к двери и прижалась к ней ухом.

Снаружи доносились всхлипы. Женские.

— Ками? — узнала Надишь.

Она растворила дверь, и Камижа, прижимающаяся к ней с противоположной стороны, почти ввалилась внутрь. Надишь подхватила ее.

— Ками! Что ты здесь делаешь? В такое время! — Надишь отыскала выключатель, щелкнула по нему и поспешила запереть дверь.

Когда она развернулась к Ками, та уже села на край кровати, прижимая к лицу ладони.

— Что случилось? — спросила Надишь.

Ками замотала головой. Присев рядом с ней, Надишь мягко опустила ее руки и вздрогнула от увиденного. Нижняя губа Ками была разбита, под глазом налился синяк.

— Это Шариф? — спросила Надишь, хотя ответ был очевиден.

— Я его очень рассердила…

— Вижу. Что же ты сделала?

— Помнишь, он уезжал на заработки несколько недель назад?

У Надишь было много проблем, но расстройством памяти она не страдала. Все же она не стала на это указывать.

— Да, помню.

— Так вот те парни, с которыми он ездил… они сдружились. Теперь вечно где-то катаются на пикапе, — принялась нервно рассказывать Ками. — Он тратится на бензин, на все. На этой неделе денег совсем не осталось. Тут он мне заявляет: скоро уеду с друзьями на пару дней. А дома даже жрать нечего. Я и говорю: а не хочешь ли оставить своей беременной жене немного денег? В ответ он начал кричать, что вот его друзья все без жен и им куда веселее, что я обуза, что в итоге я ему даже не нравлюсь, что не хотел он так сразу никакого ребенка, и что мне нужны от него только деньги. И я вдруг так разозлилась! Как крикну ему в ответ: не только деньги, но и холодильник! Купи проклятый холодильник! И тогда он разбил мне губу… а потом развернулся и ушел гулять с друзьями. Мне стало так обидно, так обидно… — Ками громко всхлипнула. — Кажется, сердце разорвется, если я хоть кому-то не выговорюсь. Я и побежала к тебе…

— Ясно, — хмуро сказала Надишь. Она поднялась, взяла аптечку, лежащую на одной из коробок с книгами, достала антисептик и вату, а затем склонилась над Ками. — Дай я посмотрю.

Платье Ками было все залито розоватыми разводами — смесь крови и слез. Губа сильно опухла, но зубы, к счастью, остались на месте. Нижнее веко подбитого глаза казалось воспаленным. Синяк еще сохранял фиолетовый оттенок, но уже с примесью зеленого. Надишь ощущала сочувствие. Но еще больше — гнев.

— Прижми к ранке… — она подала Ками пропитанный антисептиком комок ваты. — Губу он тебе разбил сегодня. Синяк поставил раньше. А ведь ты говорила мне, что он тебя не бьет…

— Он меня и не бил.

— Хватит! — резко произнесла Надишь. — Я устала от этого вранья! Давай рассказывай!

— Он меня не бил, — повторила Ками, заливая щеки слезами и жалобно всхлипывая. Обычно плач Камижи заставлял Надишь смягчиться. Но сейчас охватившая ее ненависть была уж слишком остра. — Только щипал. И толкал. И иногда мог пнуть по щиколотке…

— И душил, — подсказала Надишь.

— И душил, — подтвердила Ками упавшим голосом.

После этого она начала истерически рыдать и продолжала минут пятнадцать. Надишь наклонилась и обняла ее — молча, но стискивая зубы, потому что слова рвались.

— Вот что… — сказала она, когда Ками достаточно притихла, чтобы расслышать ее. — Вернуться к нему ты не можешь. Он даже с животом тебя колошматит, а что дальше будет?

— Так ведь он меня только в этот раз побил… — сразу затянула Камижа. — А до этого не бил…

— Я слышала! — взорвалась Надишь. — Фингал под глазом ты сама себе поставила! Хватит выгораживать его, Ками! Подумай о себе, о ребенке!

— А что мне делать? — нахохлилась Камижа. — Я не могу вернуться к отцу. Он меня не возьмет, тем более с пузом. Сестры еще не вышли замуж. Если я уйду от мужа, я их опорочу, лишу шанса на замужество!

— Зная их характеры, они и так никогда не выйдут замуж. Останутся с твоим отцом до самой его смерти. Это будет ему худшее наказание, — буркнула Надишь. — Ты сама понимаешь, что должна делать. Посмотри на себя, Ками. У тебя взгляд как у затравленного звереныша. С тех пор, как ты вышла замуж за этого урода, у тебя не было ни единого счастливого дня. Беги от него! Завтра с утра ты поедешь со мной в больницу. Там я попытаюсь разузнать адрес убежища для женщин. Думаю, меня даже отпустят с работы, чтобы я сопроводила тебя.

— Нет, только не приют, — снова зарыдала Ками.

— Ками, да ведь я сама была воспитана в приюте! Ничего жуткого там со мной не происходило. Да, никто не будет с тобой сюсюкать — у них и времени-то на это нет. И все же тебе обеспечат кров, еду, основные удобства. Тебе будет там лучше, чем в доме Шарифа, поверь мне.