слабыми женщинами, а с мужчинами, Шариф. Мужчинами, для которых ты никто, дикая невежественная кшаанская дрянь. Бросят тебя за решетку — на неделю или месяц, тут уж не знаю. Но это только в случае, если ее травмы сочтут несущественными. А если от очередного твоего толчка она упадет, потеряет ребенка, погибнет сама? Тогда речь уже пойдет об убийстве. И уж будь уверен: я их уведомлю, кто виноват.

Шариф неосознанно сделал шаг назад и наткнулся на кровать.

— Ну, это только если ты будешь в состоянии говорить, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — А ведь мало ли, что с тобой может случиться. С работы ты возвращаешься поздно… идешь в темноте… Вдруг кто по голове тюкнет?

— Шариф, не надо! — зарыдала Ками. Схватив Шарифа за руку, она льстиво посмотрела ему в глаза. — Я пойду с тобой. Я буду очень послушной. Не сердись на Надишь. Это я виновата, это я к ней пришла!

Ее никто не слушал. Две пары темных глаз, не отрываясь, смотрели одна на другую. Взгляд Шарифа был полон бессильной, истеричной ненависти. Взгляд Надишь выражал ледяную насмешку.

— Ты уже нападал на меня. И я сделала выводы. В больнице у меня много друзей. Что не удивительно, ведь я такая красивая, общительная девушка. Я назвала им твое имя, рассказала о твоих угрозах. Если что-то со мной случится, если я вдруг перестану являться на работу, они сообщат в полицию и обвинят тебя, Шариф.

— Станут они суетиться из-за кшаанской потаскухи!

— А ты проверь, — хладнокровно предложила Надишь.

Шариф всем видом выражал растерянность.

— Ками, ты все еще можешь остаться здесь, — Надишь обратила взгляд на Камижу, одновременно отслеживая Шарифа периферическим зрением.

— Нет, я пойду с ним! Вы только, пожалуйста, не ругайтесь! — обвив Шарифа руками, Ками уткнулась лицом ему в предплечье.

Шариф с ненавистью отпихнул ее — однако теперь аккуратно, чтобы она не потеряла равновесие.

— Ками, хорошо подумай, — попросила Надишь.

— Я подумала. Я решила.

Надишь обратила на Шарифа колючий, презрительный взгляд.

— Слушай меня. В любой момент я могу навестить ее, и ты не будешь этому препятствовать. А если вдруг начнешь — я предположу худшее и побегу в полицию. Хоть один кровоподтек на ней — и это тоже причина обратиться в полицию. Сдерживай свои низкие порывы, Шариф. Иначе сядешь. Понял?

Шариф злобно смотрел на нее, до скрежета стискивая зубы.

— Ты понял? — повторила Надишь громче.

Шариф угрюмо кивнул.

— И вот еще что… — Надишь потянулась к своей сумке, достала кошелек и выгребла из него все деньги. — Купи проклятый холодильник. Я проверю.

Шариф сгреб с ее ладони купюры и вышел из барака. За ним плелась всхлипывающая, отчаянно вцепившаяся в его руку Ками.

Заперев дверь, Надишь упала на постель. Ее подбородок задрожал, зубы начали стучать. Все время разговора с Шарифом она была в ужасе и предпринимала отчаянные усилия, чтобы это не показать. Сейчас ее выдержка закончилась. Шариф был жуткий, страшный — бесноватое зло. Сегодня Надишь наговорила ему всякое. Как бы это не привело к еще худшим последствиям… И Ками… высказавшись о Ясене, она озвучила те пугающие мысли, что Надишь постоянно заглушала в себе. Даже если он ее и любит, это хрупкое, ненадежное чувство. Один удар — и оно не выдержит.

Надишь чувствовала, как в ее разуме нарастает хаос. Ками снова ушла с Шарифом. Ту инъекцию кетамина не отменить, а плитки на полу такие яркие, что в глазах рябит… Она обхватила голову руками и застонала.

Утром, бледная и осунувшаяся после бессонной ночи, она ощущала усталую, мрачную решимость. В конце апреля Ками начала ощущать шевеления ребенка — обычно у первородящих это происходило на двадцатой неделе, следовательно, Надишь верно установила срок беременности. В сентябре Ками родит. После этого Надишь снимает с себя ответственность, будет разве что навещать Ками изредка. Ками отказывается покидать этого мужчину, настаивает на том, чтобы жить с ним и дальше. Пусть поступает как знает. Что касается Ясеня, то, хотя секрет будет мучить и жечь, Надишь ничего ему не расскажет. Она не решится рискнуть этими отношениями. Это самое ценное, что у нее есть.

Глава 20

В понедельник вечером Надишь обнаружила просунутую под дверь записку от Камижи. Поскольку писать Камижа не умела, то ограничилась тем, что накарябала кривоватый прямоугольник, в котором смутно угадывался холодильник, и страшненькую улыбающуюся голову. Касательно Ками у Надишь несколько отлегло от сердца, но в целом ее состояние продолжило ухудшаться. Во вторник она сбежала к Ясеню, но в среду Ясень дежурил, и Надишь пришлось ехать в барак. В четверг она бы снова уехала к Ясеню, но в последний момент на скорой привезли пациента с острым холециститом и сопутствующим перитонитом, так что Ясень, оставив планы на домашний ужин, сгреб одну из дежурящих в хирургическом стационаре медсестер, а Надишь отправил восвояси.

Сейчас она брела к бараку, разочарованная и усталая. Фонари не горели, путь отыскивался с трудом. Шариф предупредил: в темноте с ней всякое может произойти. Надишь чувствовала, что вся ее жизнь погружена во тьму. Следовательно, что-то случиться могло в любой момент и в любом месте. Увидев за поворотом слабо мерцающий фонарь, она устремилась к нему изо всех сил… и, стоило ей приблизиться, как ее схватили со спины. Надишь открыла было рот, чтобы вскрикнуть, но его зажали ладонью.

— Молчать, — услышала она низкий голос Джамала.

Он разжал хватку, но продолжал удерживать Надишь за длинную косу, не оставляя шанса убежать. Развернувшись, Надишь вперилась в него поблескивающими от бессильной ярости глазами. Ее сердце билось как бешеное.

— Спокойно, — приказал Джамал. Во рту у него была жвачка, и, глядя на Надишь сверху, он не переставал двигать челюстями. — Я просто хочу поговорить.

— Все уже сказано! — выпалила Надишь, тяжело дыша. — И сделано!

— Это ты так считаешь.

Надишь осмотрелась: вокруг лишь тьма да где-то далеко мерцают чьи-то окна. Большинство людей уже легли спать. Как всегда, она могла рассчитывать только на себя.

— Поджидал меня здесь, словно ночной хищник… чтобы сожрать… — ее голос сорвался.

— Надишь, я правда не хочу с тобой ссориться. У меня серьезные неприятности.

— У меня тоже, — буркнула Надишь. — Из-за тебя.

— Просто выслушай меня.

— А ты убери от меня свои грязные лапы!

— Так ты же убежишь.

— Убегу я, как же, — мрачно буркнула Надишь. — Ты меня сразу догонишь.

— И то верно, — Джамал отпустил ее косу. — Пошли сядем. Вон там ограда.

Они разместились на краю сложенной из глиняных кирпичей оградки, и Надишь вдруг осознала —