Каждое его слово — словно удар, и я чувствую, как всё, что когда-то нас связывало, рушится, оставляя только пустоту и боль.

Он кричит, его голос, полный ярости и боли, заполняет всю комнату, и мне кажется, что стены сдвигаются, сжимая нас в тиски. Я беспомощно открываю рот, пытаясь найти слова, но они застревают в горле, обжигая, как горький дым. Внутри меня всё дрожит, но я должна взять себя в руки. Не могу позволить ему увидеть мою слабость. Он снова швыряет папку на обеденный стол, и документы с глухим стуком падают на скатерть рядом с остывшим ужином.

Роман обходит стол, и его пальцы грубо тычут в бумаги. Лицо его исказилось от гнева, а голос хлещет, как хлыст, обжигая до самого сердца.

— Где твоя благодарность, Ника?!

Я с трудом удерживаю спокойный тон, прижимая ладонь к животу, стараясь сдержать мучительную тошноту, которая поднимается от его обвинений. Мне хочется уйти, убежать подальше от этого, но я не могу. Я не могу позволить ему увидеть, как мне больно.

— Ром… Я не спала с ним, — тихо и отчётливо отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожит.

Его лицо исказилось от боли и ярости, словно мои слова только сильнее разжигают в нём гнев. Его взгляд сверлит меня, полный презрения и обиды.

— Ничего не хочу слышать! Я видел собственными глазами, Ника. Я видел, что ты была с ним, видел, как вы вместе зашли в номер и остались там. Я видел, понимаешь? — Его голос срывается, в глазах блеснула ненависть, и каждое слово, как кинжал, пронзает меня.

Я молча смотрю на него, на обозлённого, сломленного мужчину, и в этот момент что-то во мне крепнет. Он считает меня виновной, и я чувствую, что уже не могу молчать. Он бросает в меня обвинения, и я выпускаю то, что было припасено у меня в рукаве.

— А я видела тебя с твоей помощницей, — говорю я, и голос мой звучит спокойно, почти холодно. — И чем тогда ты лучше меня? Я тоже замечала твои задержки на работе, твои странные отговорки. Но никогда бы не подумала, что ты мне изменяешь. А тут это! На воре и шапка горит?

На его лице появляется удивление, затем гнев. Он прищуривается, его глаза горят, и в этот момент он кажется мне чужим, человеком, которого я едва знаю.

— Ты думай, что говоришь! — шипит он, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Я бы никогда…

Его голос срывается, но я вижу, что мои слова попали в цель.

— И я бы, — говорю, пытаясь сдержать дрожь в голосе, но собираю всю волю в кулак, чтобы не показать слабость. Медленно встаю со стула, глядя прямо ему в глаза. — Но ты же всё видел? Ты же уверен в своих обвинениях? Хорошо. Если ты хочешь, я подпишу.

— Видел, — его голос звучит твёрдо и холодно. Он постукивает двумя пальцами по тонкому пластиковому переплёту документов, и его жест словно кричит о его решимости. — Поэтому подписывай. Своим глазам я доверяю больше.

Я киваю, стараясь не выдать бурю, рвущуюся изнутри, и открываю папку. Бумаги на развод лежат передо мной, их строки словно вытягивают из меня воспоминания — о нас, о семье, о годах, прожитых вместе. Медленно ставлю подпись, а затем хлопаю ладонью по странице, оставляя ручку на бумаге. Поднимаю взгляд на растрёпанного мужа, замечая, как устало и мрачно он выглядит. Видимо, весь день не работал, отложил всё, чтобы подготовить эти документы, этот сценический развод, словно он ожидал, что я прочту их и буду вытирать слёзы, молить его о прощении, умолять вернуться к тому, что было.

Но за эти пять лет я уже привыкла быть ЗАмужем, по-настоящему, а не просто носить этот статус. И сейчас мне нужно собрать всю свою силу и гордость, чтобы не потеряться перед ним, человеком, который всегда был моим самым близким, родным. Человеком, которого я любила всем сердцем, ради которого дышала и жила.

— Не жалко? — спрашиваю я тихо, но твёрдо. — Пять лет, нашей семьи. Воспоминаний, которые у нас есть…

Рома хмурится, его лицо становится суровым, и он отвечает, словно моё горе для него ничего не значит.

— Сына… Ради какой-то интрижки ты…

— И ты, — прерываю его твёрдо, не позволяя ему продолжать, чтобы не слушать его обвинений, в которых уже не вижу ни справедливости, ни правды. Мне становится ясно, что все слова сказаны. Ничего не вернуть. Теперь мне нужно забрать