перед вами просто подполковник, а на самом деле перед вами чудодей Гарун аль-Рашид в якобы нищенском плаще с драгоценной подкладкой.

«Пустая болтовня», — решила главврач, но уже тем же вечером появилась дополнительная информация к размышлению.

Маргарита Вильгельмовна заканчивала обход у малышей и в последней палате нашла Серебровского. Чистенький, отглаженный, как в первый день творения, он сидел у кровати близнецов Маковых, Сашки и Лешки. Сам читал им книжку, а потом еще наблюдал за тем, как Светка Приходько массирует Сашкин остаточный вялый парез, а Настя Иванова — жутко трясущуюся руку Алешки. Девчонки трудились, а братья прильнули к врачу, один с одной стороны, другой — с другой. И слушали.

— «Завернутый в одеяла, из которых торчала только голова, Алексей напоминал Дегтяренко мумию какого-то фараона из школьного учебника древней истории… — “Ничего, Лешка! Вылечат!”» — читал он и тут отвлекся: — Настя, под пальцами дрожь идет? Это не спазм, это боль, которая не находит выхода. Не глуши ее силу, перенаправь. — И продолжил читать: — «Есть приказ — тебя сегодня в Москву, в гарный госпиталек. Профессора там сплошные. А сестры, — он прищелкнул языком и подмигнул, глядя в сторону Леночки, — мертвых на ноги подымают!»

Серебровский взял руку Насти.

— Не деревеней, — приказал Паша, — не время. Ладонь плашмя, давление ровное, будто проглаживаешь горячую ткань. Убеди нервы в том, что можно быть сильным и мягким одновременно.

Переведя взгляд на Светку, которая с усердием терла Сашкину безжизненную ступню, он продолжил, обращаясь уже к ней:

— Светик, у тебя тут обратная задача. Тут буря, а здесь — штиль. Твои движения — не массаж, это побудка…

Он пробежал трясущимися пальцами по краю Сашкиной стопы, и та дернулась.

— Видишь? Связь есть — стало теплей. Очнись. — Серебровский окликнул Светку, и Маргарита, скрипя зубами, заметила, как та покраснела и тотчас отвернула вспыхнувшую мордашку.

Серебровский продолжал, ровно, бесстрастно, делая то, что говорил:

— Движения — не растирающие, а пробуждающие. И постукивания подушечками короткие, отрывистые. Стучись, буди его нервы: «Пора, пора на работу!»

— Больно, — вякнул было Сашка, но Паша приказал:

— Будь человеком. Не смей жаловаться. Девочки работают — и ты работай.

— Как? — спросил мальчишка.

— Сражайся. Со слабостью, с болью. Работай.

Маргарита Вильгельмовна помассировала горло, разгоняя плотный ком, и подумала: «Господи, не будь ты мерзавец, какой бы ты был прекрасный человек».

Закончив осмотр, главврач самым официальным образом пожелала всем доброй ночи, напомнив Серебровскому:

— Павел Ионович, режим.

— Мы уже заканчиваем, — пообещал он.

— Приходько, ступай в палату.

Светка напомнила:

— Маргарита Вильгельмовна, меня выписали три дня назад.

— Тогда домой, — поправилась главврач и увидела, как девчонка глянула на Пашу, ожидая приказаний.

Он мягко отозвался:

— Конечно, уже расходимся. Осталось немного.

Маргарита, замешкавшись в коридоре и подписывая бумаги, принесенные дежурной, краем глаза видела, как выскользнули по очереди сначала Настя (поспешно), потом Светка (с крайней неохотой). И, проходя мимо приоткрытой двери палаты, Шор слышала, как Сашка тихо, по-взрослому, доверительно говорил:

— Я, Пал Ионыч, так и останусь инвалидом.

— И я, — вздохнул Алешка, — как мамка с нами будет? Ну ничего. Выдадут нам по костылю, будем работать. Я сапожником, как Рома Цукер.

Оптимист Сашка тоже увидел перспективу:

— Я дежурным по переезду! Будет сторожка, фонарь…

Паша обнял обоих за плечи:

— Никаких инвалидов. Будете летчиками. Вы выиграли бой.

И, видя, что они пытаются возразить, Серебровский приказал:

— Отставить. Вы здоровы. Теперь вскорости направим вас в специальный дом, где будет много питания, свежего воздуха, бассейн, спортивный зал, и вы забегаете, как раньше, а то и лучше.

— Скажите: «Честное слово», — потребовал Сашка.

— Скажу лучше: слово врача.

Маргарита направилась к себе. Что это? Только-только глупо обнадеживающий разговор Знаменского, а теперь это. «Слово врача» — чего-чего, а слов на ветер он никогда не бросал. И обещаний, как ни странно, не нарушал. Неужели им что-то известно? Что-то решено?

Впервые за долгое время Маргарита Вильгельмовна подумала о Паше без зла и горечи, скорее с чем-то похожим на стыд.

Глава 9

Было бы здорово, чтобы сон был честным концом дня — и только. Но у врача сон — не конец дня, а продолжение, да еще в искаженном, изуродованном виде. Маргарите Вильгельмовне снились какие-то дома с забитыми стеклами, лай собаки, дети лежали на кроватях прямо в лесу, а между ними маячили какие-то тени без лиц. И стоял лязг, мерный, ненормальный, точно какой-то изношенный механизм тащился по кирпичам, норовя вывалить на них металлические механические кишки. Кто-то сказал: «Вопрос решается» — незнакомый голос, не Знаменского, а густой, басовитый, жуткий.

Стало страшно, руки-ноги заледенели, а ведь ночь теплая, душная. Шор зашарила вслепую, пытаясь скинуть давно сдвинутое одеяло. Постучали в дверь, Старуха Лия позвала:

— Рита, ахтунг.

Она вскочила, принялась одеваться:

— Что?

— Ненормальность. Взрослый в тяжелом состоянии.

— С клещом?

— Не знаю. Но говорят, ходили по лесу.

С одной стороны, облегчение — взрослый же, не ребенок. Завершив туалет, Маргарита поспешила на выход, и в глазах стояла тьма египетская — и от резких движений, и от недосыпа. А еще почему-то было мерзкое предчувствие огромной беды.

Лия на ходу докладывала:

— «Летчик-испытатель», Нестерова, три.

Ну вот. Какой противный, медный вкус во рту, такой густой, аж голос сел:

— Дом Тихоновых?

— Да. Новые хозяева, въехали неделю назад.

— Фамилия, возраст?

— Гулой, летчик, сорок пять лет. Температура сорок с хреном, помутнение сознания.

— И по грибы ходили?

— Жена говорит: ходили.

— Хорошо, — сказала Маргарита Вильгельмовна, — посмотрю.

— Я с тобой, — вызвалась Лия.

Туман стлался густой, как вата. Погрузились в полуторку скорой. Она, дребезжа всем, что еще не отвалилось, промчалась по молочной слоистости, и полудохлые фары выхватывали препятствия лишь тогда, когда они уже были под носом.

Весь поселок темный, лишь неуместно ярко блистало бывшее кузнецовское поместье. Там вновь строительство за забором: времянки-прожектора развешаны, как гирлянды на деревьях, оживленный галдеж. Переговаривалось, переругивалось множество людей, урчали какие-то механизмы, стоял деловитый стук, скрежет.

На Нестерова, три, было тихо. Калитка отворена, но в ней имела место не привычная вздорная Мурочкина фигурка, а эдакая кутафья[4] — невысокая, кругленькая, славная молодая женщина, глаза-плошки на лбу, полны страха и слез.

— Гулая, жена, — представилась она, зачем-то поправляя пышные волосы. — Наконец-то. Скорее, пожалуйста! Горит весь, а у него сердце, миокард. Опасаюсь…

Старуха Лия одобрила:

— Правильно делаете. Вместе не так страшно.

Тихоновых унесло невесть куда, вместе с ними — и все их вещи. Остались лишь огромный тяжелый обеденный стол и кожаный черный диван. Именно на нем больной и лежал, прикрытый клетчатым пледом. Шор спросила:

— Почему тут?

Гулая пояснила,