— Неужели вы, Маргарита Вильгельмовна! Вот это да.

Глупо было строить из себя слепую. Шор изобразила прозрение:

— Серебровский. Какими судьбами?

Серебровский, Павел Ионович, во тьме веков — любимый ученик, далее — ужасающая, постыдная, позорная мука совести. Проще говоря, Паша. По-прежнему светлолицый, светлоглазый, с вечно приподнятыми углами рта, застенчиво улыбнулся, не показывая зубов.

Маргарита обреченно протянула ему ладонь, он взял ее своими обеими, чуть не с благоговением, даже возникло впечатление, что сейчас припадет к ручке. По счастью, только пожал. Шор отняла конечность, снова обратилась к «генералу»:

— Так я слушаю вас, товарищ.

Тот представился:

— Ах да. Позвольте отрекомендоваться: подполковник Знаменский, Олег Янович, уполномоченный Управления здравоохранения Мосгорисполкома по материально-техническому снабжению специальных лечебных учреждений…

Главврач потерла мочку уха:

— Товарищ Знаменский…

Он поднял руку:

— Можно запросто Олег Янович, нам с вами очень плотно работать.

— Неужели? Вот что, запросто Олег…

И снова он прервал:

— Надо груз принять, тот, что в машине. Шофер у меня на пятьдесят процентов нетрудоспособен. Медикаменты, хлорка, ветошки разного рода.

Вот это другое дело. Шор окликнула Гладкову, которая как раз расхаживала по коридору одного из близнецов, Сашку Макова:

— Оля, кликни Марию Палну.

— Есть, — отозвалась Гладкова, крикнула Насте Ивановой, которая чуть поодаль по тому же коридору выгуливала второго близнеца Макова, Алешку, — Марию Палну в приемный!

Послышался Настин голосок, она передавала послание еще кому-то из девчат. Вскорости появилась сестра-хозяйка, Мария Павловна, Знаменский пошел показывать фронт работ. Маргарита Вильгельмовна, ничего не понимая, но радуясь, смотрела, как из автомобиля появляются все новые ящики, складываются свертки.

«Так, полвопроса выяснили, теперь приступим ко второй его части», — Шор вопросительно посмотрела на Серебровского, тот в точности, как в былые времена, доложил, как она всегда требовала, — кратко и по делу:

— Прислали к вам на подмогу.

— Почему тебя?

— Вам ведь нужны руки.

— Руки нужны, ты нет.

— Все сердитесь, да?

Маргарита Вильгельмовна кожей ощущала, как одна половина персонала пялится в окно, вторая — на них. Это дело надо было прекращать.

— Обо всем после. Помогите в разгрузке, и попросите товарища… как его?

— Знаменский.

— Вот, его попросите ко мне.

Ждать «генерала» пришлось недолго. В кабинете Шор указала ему на вакантный стул, тот отказался:

— Насиделся в машине.

— Как угодно. Растолкуйте еще раз: кто вы такой?

Он начал было:

— Как я уже докладывал, уполномоченный Управления здравоохранения Мосгорисполкома…

Теперь Шор перебила:

— Что означает этот длинный и неслыханный титул?

— Иронию вашу понимаю.

— Ни капли иронии.

— Тогда подозрения.

— У вас есть удостоверение, полномочия, отношения — хоть что-нибудь?

— Простите, Маргарита Вильгельмовна. Я наслышан о вас.

— И что же?

— Абсолютное большинство признает, что вы человек практичны, способный принимать самостоятельные и единственно верные решения.

— Обо мне потом. Сначала о том, кто вы такой и откуда…

Он в долгу не остался, прервал:

— Поясню. Когда на каком-то участке нужны стройматериалы, оборудование, мануфактура, помещения, медикаменты, то выбивать все это через официальные каналы — это значит потратить месяцы. У вас есть время?

— Нет. Дальше.

— Вот и моя задача — задействовать свои связи… а они обширны, можете поверить. И ускорять процессы.

— Я не понимаю.

В голосе у него звякнуло:

— Послушайте. У вас недостаток медикаментов и умелых рук. Во дворе — машина медикаментов, внизу — товарищ Серебровский.

— Вы знаете, кто это?

— Смею вас заверить: не хуже вашего.

— Сомневаюсь.

— Напрасно. Таких, как он, больше нет.

— Я надеюсь на это.

— Паша толковый врач, я лично в этом убеждался, и не раз. Кого ж еще вам?

— Довольно. — Она подняла палец, прося тишины, но решила изобразить, что просто захотелось помассировать висок: — Простите, как ваше…

— Олег Янович.

— Олег Янович, раз вы сами вызвались помогать, да еще и на машине. — Она протянула ему склянку с насекомым:

— Сопроводите эту гадость в лабораторию.

Знаменский, сдвинув брови, разглядывал клеща, как пленного на допросе:

— Ага. Точно.

— Что — «точно»?

— Знакомая морда. Да, и куда прикажете?

— Куда можете?

— Куда скажете. В Щукино?[3]

— Даже так… Это… да, это было бы великолепно. Только вот сопроводительные документы…

Знаменский снова встрял:

— Ни к чему макулатура… то есть, я хотел сказать, не надо. Времени нет.

— Хорошо, я провожу.

Они спустились вниз. Там царила радостная суматоха — еще бы, больница вмиг разбогатела. Добра разного сложилось на египетскую пирамиду. Серебровский, который подтаскивал очередную коробку, спросил:

— Олег Янович, мне с вами?..

Подполковник бросил через плечо, уверенно, как о решенном без вариантов:

— Поступаете в распоряжение главврача. Выполнять.

Отбыл, как и не было. У машины мощный мотор, но как тихо работает: только-только авто стояло у подъезда — и след простыл.

Серебровский стоял как груженый осел, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, куда деться.

«Что ж, — подумала Шор, — назвался груздем — полезай в кузов». И приказала:

— Серебровский, в кабинет.

Глава 7

Шор молча ткнула пальцем в стул, заняла свое место за столом. Некоторое время она демонстративно изучала документы, делала пометки — создавала видимость работы, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Все это время Серебровский сидел с видом святого, по ошибке отправляемого на сковороду.

Паша. Ох уж этот Паша. Когда ж виделись-то последний раз? Вроде бы еще до войны? Да. И ведь почти не изменился. Впрочем, такие северные черти не стареют, ложатся в гроб в полной неизменности.

По-прежнему породистое, гладкое лицо, лоб высокий, без морщин, лишь заметнее стала складка меж бровей и самих бровей асимметрия — одна приподнята, как в немом высокомерном вопросе, — она всегда была, но стала неприятней. Как у умничающего наглого мальчишки.

Глаза тоже прежние, большие, но наполовину скрыты веками и смотрят по преимуществу вниз. Нос кривится на сторону — получил-таки от кого-то наконец, давно пора. Зато верхняя губа по-прежнему вздернута, как у балованной барышни, и углы рта курьезно приподняты, не провисли шнурками вниз, как у многих с возрастом. И по-прежнему весь накрахмаленный, отглаженный, неимоверно славный. Он всегда был невыносимый чистюля — внешне. Интересно, как со внутренней чистоплотностью теперь?

Раньше было очень плохо. Паша, ее выкормыш, любимый ученик, талантливый хирург, смелый ученый, проявил себя бездушным чертом, бессердечным наблюдателем. Черствое, заплесневелое существо.

Маргарита отложила бумаги, глянула прямо, зло:

— Итак, откуда?

Паша смиренно доложил:

— С Дальнего Востока, — и тотчас подчеркнул: — Я не по своей воле. Я не знал, что… ну что несчастье с клещами у вас тут. Я никогда бы не решился…

— Кто тебя спрашивает?!

— Вы ведь злы на меня, да?

— Да.

— До сих пор?

— Что-то изменилось во врачебной морали?

— Нет, ничего, но ведь война…