жалко улыбаясь:

— Так приказал. Чтобы не в спальне, чтобы меня не заразить.

— Надя, кто? — спросил лежавший на диване. Голос надтреснутый, обессиленного человека, но командный.

Гулой, Александр Александрович, в сорока девяти воздушных боях лично сбил сорок самолетов плюс шесть в группе, летчик-ас, инженер, преподавал в ВВИА им. Жуковского.

Герой. Тень героя. Лицо — кость, обтянутая кожей, багрово-сизое, все лоснится от липкого пота, дыхание — с трудом, с хрипами. Весь окоченел, прямой, как бревно, лишь руки поверх одеяла скрючены сучьями, пальцы собрали в горсть плед. Маргарита Вильгельмовна, прощупывая пульс, обратила внимание на свежие, хоть и чуть застывшие порезы на предплечье:

— Что это у вас?

Жена ответила за него:

— Соседу помогал, оградку между участками поправить. Проволока спружинила — и вот.

«Плохо, плохо все. Очень высокая температура, веки прикрыты, глазные яблоки — это не глаза уже — стеклянные, зрачок на свет почти не реагирует». На белых губах пена, но они сухие, как бумага, и шелест слетел с них. Жена склонилась:

— Да, Саша?

Властный полутруп приказал:

— Отойди. — Но эта директива была последней внятной, далее он забормотал чуть слышно. Маргарита разобрала: — Черная, черная… дышать трудно.

В голове прошло большими плакатными буквами: «Этот все. Не жилец». И уже не привычный недуг, а нечто молниеносное подкосило его.

Шор машинально осмотрела, проверила подмышки, пошарила на затылке — следов укусов нет. Есть еще пах, но лезть туда времени нет. Гулой скоро умрет. По-человечески сказала бы: не трогайте, пусть уж дома. Но она распорядилась:

— В машину. В центральный госпиталь, здесь не откачаем.

Жена ахнула, прикрыв рот.

— Есть, — отозвалась Лия, велела: — Все в сторонку, не мешайте.

Маргарита пыталась еще что-то приказать, Лия оборвала:

— Довезем, не беспокойтесь.

Не надо ей ничего объяснять, Старуха орудовала спокойно, хладнокровно. Она не оставит. В два счета погрузились, машина умчалась. Стало тихо и спокойно — все, сбросили с себя ответственность, полегчало.

Маргарита протянула хозяйке дачи пузырек с валериановыми каплями:

— Возьмите.

— Спасибо, это излишне.

— Нет, не излишне. Выпейте, ложитесь и по возможности постарайтесь уснуть. Вам нужны силы. Очень много сил.

Та кивнула и, опустив плечи, потихоньку пошла в дом. Маргарита осталась. И вдруг поняла, что совершенно не хочет идти одна по темени. Ни по дороге от станции, ни напрямую, через лес… ну его к бесу, этот лес, полный нечисти. Оттягивая момент, когда все-таки придется отправиться, Шор закурила. «Сейчас, сигарета закончится — и тогда пойду».

Повезло: из калитки кузнецовской дачи появилась целая компания. Первым выскользнул Канунников, сконфуженный, как вороватый кот. Вторым вывалился Рубцов с видом человека, понятия не имеющего о том, что у него на плече бунт провода, а в руках — ящик инструментов. Далее — капитан Сорокин, заканчивая что-то выговаривать кому-то за забором.

До Шор донеслось:

— …для производства строительных работ предназначено светлое время суток. — Сорокин присмотрелся, кивнул: — Маргарита Вильгельмовна, вы закончили?

— Да.

— Вам домой?

— Домой.

Выглянул из-за забора тот, кому выговаривали, — это был Знаменский, неформального вида, в старых галифе, растянутом свитере. Он поздоровался, поинтересовался:

— Как Сан Саныч? Надо же, угораздило его. И ведь предупреждал: не шарьтесь вы по лесам.

Маргарита спросила резче, чем следовало бы:

— Кто предупреждал, вы?

— Я.

— Вы что ж, общались?

Он пожал квадратными, широкими, как вешалка, плечами:

— Конечно. По-соседски, он и с оградой помогал.

— Заборчик убирали? — зло спросила Шор.

Знаменский удивился, но объяснил:

— Секция забора отошла от времени, натягивали сетку.

— И кто ему порезы обработал? Может, тоже вы?

— Ну я, чего ж нет, дело нехитрое…

Сорокин встал между ними, точно предотвращая драку, и это движение как-то отрезвило главврача. Шор развязнее, чем следовало бы, взяла капитана под руку:

— Николай Николаевич, прово́дите?

Оба ловили намеки на лету. Знаменский вежливо попрощался и ушел, Сорокин пообещал:

— Провожу с удовольствием, только вот. Момент.

Он отвел в сторону парней и что-то им вполголоса сказал такое, после чего скукожились оба. Что именно — слышно не было, только последнее:

— …иначе не поздоровится.

Рубцов тотчас вздыбился:

— Кому?

— Эйхе, — пояснил капитан. — А теперь идите с миром.

Их ветром сдуло. Сорокин вернулся к Маргарите:

— Представьте, все мало этим двум, еще и тут подрядились шабашить. Стройка денно и нощно, а соседи жалуются. — Он предложил руку: — Так я к вашим услугам.

Глава 10

Можно было пойти по твердой, асфальтовой дороге, но они почему-то отправились напрямик через лесополосу. Огни «Летчика-испытателя» растаяли за спиной, фонари жилых кварталов были еще далеко. Липкая какая, осязаемая темнота. Вроде недалеко до утра, а темень — хоть глаз выколи. Николай Николаевич зажег фонарь — хороший, мощный, и все-таки его было мало, жалок был лучик света.

Маргарита Вильгельмовна подала голос:

— А тут жутко. Не обращала внимания.

— Просто устали, — успокоил капитан. — Что, так плохи дела?

— Нет, что вы. Дела швах.

Капитан откашлялся:

— Снова освобождается тихоновская дача?

Маргарита возмутилась:

— Вы считаете, это смешно?!

Николай Николаевич сказал, точно в сторону:

— Устала адски.

Шор тотчас сникла:

— Нет, Николай Николаевич, я не устала. Я струсила.

— Вы? Быть не может.

— Может. И так сверху одни окрики, а еще и летальный исход… — Она замешкалась, но решительно закончила: — Вы, как никто, должны меня понимать.

Сорокин лаконично подтвердил:

— Еще как. Не выкарабкается Гулой?

— Нет. — Маргарита Вильгельмовна, плюнув на приличия — все свои, и темно вокруг, — закурила прямо на ходу.

Капитан подождал, не последуют ли пояснения, не дождался, спросил сам:

— Что происходит у нас?

— Ничего нового.

— Прекратите. Я не слепой.

— Хорошо. Расскажу, только не расстреливайте сразу. Знаменский заявил, что решается вопрос об объединении участков.

— Вот как. То есть до того, как заболел Гулой?

— Да. И он не заболел.

— Что вы имеете в виду?

— Никакой энцефалит не дает такой картины. Судороги, кома — это не то. Похоже на… да, на отравление. Понимаете?

Сорокин солгал:

— Не совсем.

— Как еще пояснить? Разве что факты: появляется Знаменский, привозит Серебровского…

— Который вам не по душе.

— Мне много кто не по душе. Но Знаменский поднимает вопрос о санатории, я возражаю: мал участок — он говорит, что вопрос решается, — и почти тотчас освобождается смежный участок.

— Но может быть…

— Не может. Он умрет тотчас, как приедет в госпиталь. Или в пути. И между прочим, куда делась Тихонова?

— Она вернулась на службу.

— Как — на службу? У нее контузия, астения и вообще…

— А вот собралась.

— Добровольно?

— Простите, я…

— Все, тупик. — Маргарита Вильгельмовна замолчала.

Капитан Сорокин чуть погодя снова заговорил:

— Ну, допустим, единственное лицо, которому нужна дача Тихоновой и Гулых, — это Знаменский. Но