— Я не знаю! Но факты таковы: разговор о санатории завел Знаменский — и вот, земля под него есть, как по заказу.

Николай Николаевич вздохнул:

— Все складно. Но выбивать себе дачу, потом вторую — и чтобы отдать все детям? К чему пользу наносить направо и налево?

Шор абсолютно по-пацански отщелкнула окурок в сырую траву:

— Между прочим, кто он такой? Чего именно подполковник?

— МГБ.

— Как? Что он делает в системе здравоохранения?!

— Не знаю. Не нервничайте. Догадки и прозрения — это дело увлекательное, но вы мне нужны живой, здоровой, в своем уме.

— Это было грубо.

— Простите. Но давайте помыслим вместе: больнице была нужна помощь, переболевшим — санаторий — все получилось. Стоит ли переживать?

Маргарита устала, обмякла, махнула на все рукой. Сорокин с исключительной бережностью проводил до подъезда, распахнул перед нею дверь, впустил. И еще какое-то время проследил за ней взглядом, точно опасаясь, что она куда-то денется. Главврач, растолкав усталую дежурную, задала несколько вопросов, красноречиво покосилась на стеклянную дверь — Николаич понял, развернулся и сделал вид, что уходит.

Шор подошла, чтобы сказать колкость в том смысле, что раз не о чем переживать, так и ступайте себе, и взялась за ручку. Сорокин уцепился за нее же, потянул с другой стороны, шепнул в образовавшуюся щель:

— Звоните в любое время. — И лишь после этого отпустил ручку и ушел.

Потом главврач поднялась по лестнице, как бы со стороны услышала стук своих каблуков — в точности копыта полудохлой коровы стучат. Какая гробовая тишь. Дежурная по этажу бдительно спала на посту. Коридор, на выскобленном полу пятна света — свет, потом чернильная тьма, снова свет, снова темень.

В одной из таких теней, на деревянной скамейке, сидел Серебровский — прямо, спина в струну, халат стоял колом, как гипсовый. Лицо застывшее, как маска, глаза распахнутые, неподвижные, стеклянные. Маргарита потрясла его за плечо, в испуге прощупала пульс, невольно вздохнула — и не смогла позвать по фамилии.

— Паша.

Он вздрогнул, лицо и глаза ожили, глянули осмысленно. Шор провела холодной ладонью по его ледяному, в испарине, лбу:

— Тихо, тсс-с-с.

Серебровский все тер лицо, точно возвращая ему прежний вид, приговаривал:

— Все, все, я тут. Привезли его, да? Я нужен?

— Кого?

— Гулого.

Маргарита ужаснулась, ледяной ком провалился в желудок, но внешне спокойно она спросила:

— А кто это, Паша?

— Как же… ох, — он осторожно, точно стеклянные, разогнул свои суставы, — простите. Видимо, что-то приснилось.

— Надо спать. И в нормальном положении. Иди к себе.

Он пошел по коридору, с каждым шагом все увереннее. Маргарита Вильгельмовна подождала, пока он скроется.

Было неспокойно. Было большое желание посидеть тут, на страже, у палат ребят. Желание-то было, сил — нет. Она тоже ушла спать, и на удивление, удалось позаниматься этим до утра. А при свете ни следа необъяснимой жути не осталось.

Глава 11

Жизнь налаживалась, все больше коек освобождались, дети на своих ногах расходились по домам. Восстанавливались, хотя и медленно. Шор слышала, как девочки, натирая полы, делятся страхами с Ольгой:

— …слабые, как цыплятки раздавленные.

— …говорю ей: что ж ты, снова забыла? А она только глазами хлопает: тут помню — тут не помню.

— …как учиться-то будут?

И здравомыслящая Гладкова лишь отмахивалась:

— Ой, и не говорите. Поголовно все на второй год останутся.

Все верно. Скоро поплетутся эти, с позволения сказать, ученики, а что они там усвоят, полудохлые? «Так, все. Наше дело поставить на ноги — дальше пусть учителя разбираются, родители». Фу, как мерзко. Так же мерзко, как тогда, когда Гулого отправляла в госпиталь — все безукоризненно верно сделано, и все равно ощущаешь себя предателем и хатаскрайником.

«Ничего. Все можно преодолеть, если не опускать рук…»

— …не опускать рук — вот главное.

Это кто тут мысли подслушивает? Надо же, как вовремя прозвучало то, что гнездилось в голове.

А это на посту Старуха напутствовала какую-то настоящую старушенцию: крошечную, усохшую, сморщенную, как компотная груша. Напоследок Лия измерила давление, изучила зрачки, прощупала пульс, и болтала, болтала — как-то очень нетипично для себя:

— Нельзя, нельзя крылышки складывать, вы всем нужны.

— Кому? У меня не осталось никого.

— Ошибаетесь. Вы преподаватель, счастливый человек. У вас ежегодно столько детей появляется, вы всех своих учеников, можно сказать, рождаете для будущей жизни. Ротик откройте, пожалуйста, глазки вверх… вот так, хорошо.

Почему-то фигурка вдруг показалась знакомой. И вот она ужасно характерным жестом поправила пышные, с сильной сединой волосы. Маргарита ужаснулась: так это Надя Гулая, жена того летчика.

Лия быстро и одновременно, как умела лишь она, заполняла и историю болезни, и рекомендации. Почерк у Старухи, в отличие от большинства коллег, четкий, разборчивый, и все равно она по привычке дублировала написанное вслух:

— Строгого постельного режима не пропишу, и не надейтесь. Вот рецептик, это микстура Бехтерева, по столовой ложке трижды в день. Попросите еще капли Зеленина, этого хватит. Ешьте без соли, горчичники на икроножные мышцы. Справитесь?

Та кивнула. Врач протянула бумаги:

— Вот вам на первое время, дальше пусть работает участковый терапевт.

— Я вполне здорова.

— Из здорового я наблюдаю у вас лишь вот такенный невроз, — Лия показала масштаб руками, — не спорьте и следуйте рекомендациям. Вот выписка, печать поставят в регистратуре. Берегите себя.

Гулая ушла. Маргарита Вильгельмовна, остановив заместителя, задала ей какой-то вопрос и, не глядя в глаза, спросила:

— Умер?

— Да, — подтвердила Лия рассеянно, вникая в смысл подсовываемых бумажек.

— В пути?

— Нет. Умер в приемном покое.

— Как именно?

— Как-как. Дышал и просто перестал. Говорят, привезли поздно.

— Вызвали поздно. И нечего было по лесам шастать.

Лия пожала плечами:

— Рита Вильгельмовна, с нас-то спрос какой? Решение приняла верное, у нас ни реанимации, ни реаниматологов нет, он военный, значит — в госпиталь.

— Ладно.

Но Лию, раз она разговорилась, не заткнешь вот этим вот «ладно». Неслышно для окружающих, постукивая для шумовой маскировки карандашом, она устроила краткую истерику:

— Гимназия и дорогие дневники позади. Отвечаем, когда виноваты, когда не виноваты — не отвечаем! Терзания вредны для мыслительной деятельности.

«Права, как всегда». Завершив обход, Маргарита скрылась в кабинете, покурила у окна, успокоилась. Телефон на столе притягивал и глаза, и руки.

«Звоните, сказал Сорокин, в любое время. Позвонить? А сказать что? Умер человек, с хроническими болезнями, последствиями ранений — это трагедия, но камерного масштаба. Вскрытие в госпитале должны были сделать, если бы был выявлен какой-то казус — приехали бы, задали вопросы».

Безумно хотелось вызвать Серебровского, взять его за пуговицу, ядовито поздравить: мол, вот тебе и твоему Знаменскому