никакой уверенности не ощущал. Приходько — она такая. Покажи ей любого дурака с подписью «Герой» — и готово дело.

Вслух ничего не было сказано, а друга утешить хотелось. Колька пригласил:

— Айда ко мне? Переночуешь, успокоишься.

Яшка горько усмехнулся:

— Со Светкой за стенкой?

— А ты в коридор не выходи.

— Ага, а до ветру как же — в окно? Пойдешь — так обязательно наткнешься, по закону подлости. Пойду уж…

— Как знаешь. — Колька затушил окурок, встал.

Они как раз прощались, когда из-под земли послышались топот, возгласы, стук каблуков. Треснула, отворившись, о стену дверь якобы уже закрытой сапожной мастерской. Оттуда вывалился, вперед спиной и треща ушами, парень, блажил:

— Да че ты, че ты! Я ж грю — отдам, как будет чем.

— Вот и пошел отсюда, — скомандовал сапожник Рома Цукер. — Пока долг не отдашь — греби лаптями…

Тут он увидел Яшку с Колькой и тотчас сменил пластинку, светски сообщил:

— Мастерская работает до шести часов, так что просю пардону, закрыты.

Тут паренек сообразил, в чем смысл, и, сплюнув, пошел прочь. Цукер прежде, чем нырнуть обратно в свое логово, раскланялся:

— Пожарский, Канунников, мое почтение. — И собрался было закрыть дверь. Но, чуть не опрокинув его, полыхнула, вырвавшись на поверхность, огненно-рыжая феечка — такая, что даже Колька обалдел. Кудряшки, глазки, талия — двумя пальцами обхватить можно, — просто все на высшем уровне, красоты такой неописуемой, что даже впотьмах видно.

— Довольно свинства с вашей стороны, — заявила она, искоса глянула на опешивших мужиков, фыркнула и поцокала прочь, а Цукер поспешил за ней и прямо-таки умолял:

— …погодите, вы-то куда!

Они были уже довольно далеко, и девица мяукала лишь вполголоса, но все равно было слышно, как она разоряется: «Кто ж врал, что где-то военный…», «А гранаты где?», «Да подавись своими пряниками» и прочее. Цукер, потеряв терпение, заорал:

— Ну и не засти горизонт, шаланда с баландой!

Очень здорово у него получилось — «фея» офонарела и, всхлипнув, бросилась бежать. Яшка рыпнулся было утешить, догнать и проводить, но Колька ухватил его за рукав.

Цукер продолжал ломать комедию, как если бы так все и было задумано:

— Не, вы видели? Никакого воспитания.

— Что за шум там у тебя? — спросил Яшка.

— Да вот, хам притопал не долг отдавать, а в долг отыгрываться, да еще кралю приволок — чаю выхлебала бочку, пряников одних кульман сожрала — и нате вам! Вы, говорит, нарочно все подстроили. Я думала — вы при погонах, а вы…

Колька уточнил:

— Не такой? Тоже не летчик, что ли?

— А кто еще не? — спросил Цукер.

— А никто, — мрачно сообщил Яшка.

— Ага. Ну раз так, то нечего и время терять. — Распахнув дверь, Рома сделал приглашающий жест. — Айда к моему столику! Много всего, а одному скучно.

— Я иду, — решительно заявил Яшка, — Никол?

— И я тоже, — заявил Колька, рассудив, что все равно не спится, а укладываться в постель, чтобы ворочаться и переживать, — глупее некуда.

Отменным образом жахнули, выговорились, выматерились, сразились — разумеется, в шахматы.

…Ну а наутро трагедии никуда не делись, а лишь усугубились.

Ольга, Светка и Настя (но она не в счет) пропадали в больничке. Колька и Яшка (когда последний не был в очередной командировке) более не заговаривали между собой об их свинском поведении. Внутри все кипело, но было облачено в прочный бетонный панцирь, и даже если в каких-то местах шли трещины, их быстренько заштукатуривали. До такой степени это все было «незаметно», что даже Пельмень замечал. Но, само собой, не лез с расспросами — не бабы, захотят — расскажут, нет — ну и дураки.

Глава 13

С вечера Маргарита Вильгельмовна приготовила бумаги, «наковерное» платье, официальные туфли, всех предупредила, что ей надо вовремя лечь спать, чтобы с первыми петухами лететь на электричку.

Однако к полуночи приволокли на рогожке фабричного. Распрекрасный был молодой человек, живописный богатырь, синий с багровым, и на заплывшем голубом глазу утверждал, что просто «ссыпался со стремянки». Приятели его — тоже разукрашенные, но менее красочно — синхронно кивали. Маргарита Вильгельмовна быстро осмотрела, предписала:

— Стремянку списать немедленно, агрессивная. — И отправила в процедурку. Приятели попытались свалить без объяснений, были вежливо остановлены, водворены на скамеечки и оставлены до прибытия милиции. Как ни ныли они, как ни божились, что ни при чем, главврач была непоколебима: сидеть и ждать, придут — разберутся.

Пришел Остапчук и увел разбираться, но пришлось подождать, пока он придет.

Маргарита Вильгельмовна глянула на часы и ужаснулась. Она стахановскими темпами приняла душ, вымыла голову, вернулась в кабинет, и только принялась сушить волосы над керосинкой — иначе ее грива до утра не высохнет, — забарабанили в дверь. Выскочила впопыхах, ненадежно укутав голову… Ну и готово дело, наутро заложило нос, в горле кошки свербили, глаза опухли и слезились.

Глянув в зеркало, Шор хмыкнула: это не главврач, а синявка привокзальная. «Может, хоть так подадут?» Она ликвидировала внешние признаки катастрофы с помощью подсохших кольдкрема, пудры и пуховки, залила припухшие ноздри каплями, глаза — другими, уложила в сумку побольше платков и поспешила на станцию.

Успела вовремя. Хотя первый час «совещаньица» можно было спокойно пропустить: «…утверждение сметы на капитальный ремонт прачечного комбината…», «переход на новые формы статистической отчетности…», «обеспеченность амбулаторий участковыми терапевтами в рамках выполнения постановления…»

От присутствующих не требовалось никаких реакций, это было кстати, но трудно было не заснуть. Как на грех, место Шор досталось у окна, и приходилось прилагать немало усилий, чтобы не глазеть в него. Там было живенько, птички вот, машины снуют туда-сюда, разбирают кучу хлама, который выносят из здания, полная женщина тоненьким голосом ругалась с работягами…

— Товарищ Шор, вам слово.

Маргарита встрепенулась, поднялась, подровняла стопку бумаг и хотела начать речь — вот-вот, и потечет она, как обычно, гладко. Тут выяснилось, что и голос пропал.

— Прошу прощения, простуда, — просипела она, пуская по рукам чистовик своего списка, — заострила внимание на критической ситуации. Наши ресурсы истощены. Для дальнейшей эффективной борьбы и для реабилитации переболевших остро необходимы… — Она закашлялась, прокаркала: — Там все изложено. — И села.

Пока сморкалась-кашляла, она ничего не замечала, когда прочистила каналы восприятия, с удивлением увидела: коллеги передавали бумагу, невольно знакомясь с ее содержимым, строили премерзкие гримасы, кривились и корчились. Председательствующий же, не глянув, вложил документ в папку с гербом — это будет первая бумага, и сверху на нее навалят кучу и похоронят. Тут коллега-главврач, старикан, служивший в Севастополе с Пироговым, вполголоса, как бы в шутку, пристыдил:

— Ай-ай, Маргарита Вильгельмовна, жадность — грех