было немного, удалось усесться у окна. Портфельчик на коленках так и звал: а открой свою папочку, почитай, что про тебя пишут, порадуйся. Руки чесались, но Пожарский решил стоять насмерть.

«Что нового Николаич написать может — ничего. Не был, не замечен, норму выполняет, исправленному — верить».

А ну как в райобразе поверят — это ж слов нет, как отменно. Колька идти на повышение не стремился — ответственность, деньги небольшие. Но ведь доверие, уважение, карьерный рост! Мама с отцом обрадуются, да и Ольга не сможет плевать на его мнение. А то так черт знает до чего дойти можно — Яшка вот со Светкой совсем расплевались.

Правда, там идеологический момент: Приходько принялась Анчутку перевоспитывать в духе героизма, да еще тыча носом в какой-то «пример» — тут и святой взбесится. Яшка и взбесился, и в очередную командировку убыл с таким понтом, точно возвращаться не собирался. Ясно, что никуда не денется, но масштаб ссоры серьезный.

Колька в детали не вникал, но слышал, примером подражания для Яшки был какой-то коновал, Маргаритин выкормыш. Раз так, то нашла с кем сравнивать: врач — герой по определению. «Хотя чем Яшка хуже? Попробовал бы этот героический врач управиться с кучей ребятишек, как Анчутка управляется!»

Все нужны на своем месте. Это, надо думать, папочка с хвалебными бумагами так действует. Колька ободрился, смотрит на мир самыми благосклонными глазами. Вот двое славных парней, чуть постарше Кольки, механики или водилы, горячась, тычут пальцами в какие-то бумаги — тоже едут что-то выбивать. Три девчонки в косынках обсуждают учебу, вон какие толстенные книжки. Молодая совсем мамаша качает спеленатого мелкого и заучивает что-то по исписанной тетради.

Солидно думалось: все разные, а в одном вагоне, и каждый делает свое дело, а поезд летит вперед — вот так и живем, и строимся, и все одолеваем.

«И нечего тень на плетень наводить, все нужны» — стоило прийти к такому выводу, как немедленно налезло в вагон столько народу, что подмывало саму основу этого вывода. Сплошные дачники, а значит, по Колькиному мнению, — бездельники. В шляпах, обвешанные всякими вязанками, с авоськами, с капризной мелочью, которая так и топорщилась удочками, сачками, леденцами на палочках. Одна малявка с толстыми ножками ела мороженое, шлепнула его на пол и заорала толстым же голосом. Колька спасся в тамбур, там курили, обсуждали понятные вопросы и было спокойнее.

Купив у трех вокзалов коробку пирожных, Колька добрался до районо. Там все начиналось неплохо, пухлая девица-секретарь потыкала пальцем в жирные журналы:

— Тут распишитесь, и тут, и вот здесь тоже.

Папку с характеристиками она приняла без замечаний, с бумажками по новому набору пришлось поныть. Девчонка утверждала, что какая-то форма заполнена не так, и по этой причине принять не может. Бывалый Колька привычно заныл, поупрашивал, говорил комплименты. Ну и девица сжалилась, позволила переписать на коленке. После этого были вручены пирожные, так что это была не взятка, а благодарность.

Все, с делами покончено. Колька глянул на часы: ага, без пятнадцати четыре. Поспеет заскочить в больницу, сообщить Ольге новость и поговорить по-хорошему.

К вечеру народу в электричке прибавилось. Появилось множество мамаш и бабуль с ребятами, так что, несмотря на свободные места, Колька и не собирался садиться — все равно уступать надо, а потом решил вообще выйти в тамбур, подышать свежим воздухом. В одном тамбуре полно было мужиков, не закурить самому, Колька прошел насквозь следующий вагон — и в его тамбуре толкучка. Через еще один вагон было посвободнее, детей-мам было поменьше, и места имелись свободные. Колька облюбовал одно, у окна, где друг напротив друга сидели двое — дед и какой-то худосочный гражданин, и тихо переговаривались. Точнее, молодой говорил спокойно, а старикан ругался диковинными словами: «медицинский каннибализм», «вивисектор-бухгалтер» и прочее. Тот не возражал, кивал, а если и открывал рот, то говорил более понятно:

— Моя цель: жить и работать.

Старикан каркал:

— Не такой же ценой.

— Любой. Как и все.

— Нет, милейший, не все!

— У вас нет детей, поэтому вы — не все.

Колька буркнул:

— Извините. — И пролез к окну.

Дедок был странный — на дворе август, а он в костюме, шерстяном. Небось под мышками пекло и сыро, как в болоте. Да вот и теплое пальто у него сложено на коленях, и ботинки высокие, закрытые. «Чокнутый какой-то», — решил Колька и отвернулся.

Дед, посопев носом — а он был большой, в красных жилках, из-под него топорщились густые усы, — приказал:

— Прошу в тамбур. Продолжим.

Колька подумал, что, если бы его так «пригласили» — тотчас пошли бы по известному адресу, а худосочный ничего, кивнул, встал, пошел. «Ну и дураки», — решил парень. Некоторое время он еще смотрел в окно, но там ничего интересного не показывали — то лес, то дороги восстанавливают. И тут еще потянуло из тамбура таким вкусным духом, что рот налился слюной и страсть как курнуть захотелось.

В тамбуре клубился этот вкусный дым, а выпускал его из трубки усатый старик, продолжая бушевать. Увидев Кольку снова, он так засопел в мундштук, что посыпались искры и заскакали по полу. Худосочный, аккуратно затаптывая их, заметил:

— Ваша трубка погасла. — И это бытовое, в целом верное наблюдение старика взорвало совершенно, он надулся, налился кровью и прошипел, как пробитая шина:

— Этика для вас — атавизм. Как аппендикс. Вы давно его у себя удалили!

Худосочный, протягивая ему блестящую черную с золотом зажигалку, заметил:

— Нет ничего ни хорошего, ни дурного — все зависит от взгляда.

Старикан чиркнул зажигалкой раз, другой, зашипел, потряс рукой, сунул ее хозяину:

— Грубое, безнравственное, пошлое и бессмысленное…

Он замялся, худосочный подсказал:

— …произведение?

— Насекомое! — крикнул старик.

— Где? — помедлив, спросил молодой.

Злющий дед выпустил клуб дыма, как из трубы паровоза, выбил трубку:

— Вы. Иксод сапиенс.

Колька сути не понял, но было стойкое ощущение, что за такие слова обычно получают по вывеске. Но худосочный лишь наклонил голову, как бы соглашаясь, и отступил в сторону, дав дорогу. Старикан с гневным видом промаршировал обратно в вагон, молодой ушел в другой.

Колька решил остаться в тамбуре, благо тут было спокойнее, да и ехать было уже недалеко.

Он вышел на платформу со всеми. Народ быстро разбежался, а старикан какое-то время сердито озирался, то ли ожидал увидеть встречающих с гвоздиками, то ли красную дорожку. Кольке даже показалось, что сейчас дед снизойдет до него и спросит дорогу, но дядька сам сориентировался, снова закурил трубку и направился по дороге к жилым кварталам.

Дорога была еще пуста,