растаяло или, свистнув, вылетело в окно — он бы не удивился. Но это что-то невесть что вздохнуло, подняло голову, откинуло волосы с лица и сказало Ольгиным, слегка осипшим голосом:

— Че-го?

«Фу ты, пропасть», — Колька перевел дух и с облегчением разорался:

— С ума сошла?! Быстро под душ.

— Да я уже…

— Без разговоров. — И Колька всунул ей в руки сухое полотенце, завалявшееся в шифоньере.

…Потом сидели за столом, пили обжигающий чай с подсохшими пряниками, которые давеча Цукер всучил (за ненадобностью для себя). Оля — голова заново вымыта, обернута полотенцем, на плечах шерстяное одеяло — объясняла:

— Я по дороге зашла, смотрю — ты спишь. Косу распустила, чтобы волосы высушить, и что-то сморило.

— Отдай-ка, — он отставил ее чашку, обнял ее за плечи, поцеловал в висок, потом в наконец порозовевшую щеку, потом в уголок рта, — охота же людей пугать, а я чуть дуба спросонья не врезал.

— Я тоже.

Колька решительно начал:

— Послушай, бросай ты эту хрень с медициной. Смотри, что делается. Ты устала как собака.

— А ты думаешь, врачам легче?

— Пусть не легче, но они привычнее, это их работа.

— А мы что же, в сторонке отстоимся?

Колька, потирая лоб, попросил:

— Подожди, не сбивай.

— Хорошо.

— Ну вот, я и забыл, что хотел сказать… да и неважно, в общем. — Он прижал ее к себе, крепко-крепко.

Оля, уткнувшись ему в рубашку, вздохнула:

— Ох, славно-то как.

— Не то слово. Говорят, все вроде, всех ребят выписали. Хоть отдохнете наконец.

Она как-то странно замялась, замямлила, начала:

— Коль, тут такое дело…

Он перебил, делая вид, что не слышит:

— А может, прям на этих выходных к моим? Наташка соскучилась, мама с папой ждут.

Оля, вздохнув, отстранилась, заглянула в его глаза, провела ладошками по щекам парня, на которых к вечеру уже колосилась новорожденная щетина.

— Я бы с радостью…

Он все понял. Он научился за последний месяц очень хорошо слышать несказанное «но».

— …но сегодня звонили из райкома комсомола. И вот. — Оля протянула сложенную бумагу, Колька, не трогая, спросил:

— Что это?

— Комсомольская путевка. Направляют в пионерлагерь санаторного типа. По типу «Артека».

— Где?

— А недалеко. В «Летчике-испытателе».

Колька отвел глаза, произнес:

— Понимаю. Подвиг продолжается.

— Коля…

— И сама небось вызвалась?

Оля с деланым спокойствием, ровным голосом продолжила:

— Это неправда.

— Тогда почему ты?

— Так решили наверху. Изначально должна была отправиться Лидия Михайловна, но она в декрете.

Он прищурился:

— Что, все еще?

— Это третий, — чуть покраснев, пояснила Оля, пальцы забегали по столу, точно собирая невидимые крошки, — потом еще Катя Тендрикова, из лесной школы в Сокольниках. Но она заболела.

— И ты заболеешь! — прервал он, повышая голос. — Ты уже больная, дышишь через раз! Вся на нервах, недосыпаешь, усталая. Поправится — и пусть приступает, и…

— Люди, которые будут работать в лагере, назвали наши фамилии.

Колька хотел спросить нечто вроде «ну и че, мол?», но, когда до мозга дошли первые крупицы информации, рот захлопнул.

А вот теперь все ясно. До такой степени, что даже тошно.

Не в детях дело, и не в комсомольской путевке, а в том, что кто-то из героев в белых халатах упомянул Гладкову, Гладкова зашлась в восторге и готова лететь на свершения.

Вот и встало все на свои места. Он, Колька, — это фон, запасный аэродром, куда всегда можно вернуться, если не заладится Настоящая Жизнь — ну там, где героизм, самопожертвование и от хлорки глаза режет.

Что ж теперь? Стукнуть кулаком? Приказать отказаться, заболеть?

Бесполезно. «Собирается спасать весь мир, а до меня, до родителей — что своих, что моих — никакого дела нет. Подождут».

Парень понял, что и у него нет ничего — ни сил, ни желаний, и уточнил уже просто для очистки совести:

— А я как же?

У Оли слезы на глазах выступили, но голос звучал по-прежнему спокойно, уверенно:

— Ты должен меня понять.

Колька вздохнул:

— Нет, не должен, — и, помолчав, завершил речь: — Что ж, раз так. Поступай, как считаешь нужным.

…В этот вечер Оля пришла домой одна. Палыч уже дома, как всегда. Мама снова не дома — как всегда, — на каком-то то ли совещании, то ли комиссии. Отчим, подняв глаза от очередного учебника — наверняка снова поспорил с Сергеевной, опозорился и решил подтянуть теорию, — сделал логический вывод:

— Устала.

— Очень.

— Чайку?

— Спасибо, уже.

Вроде бы напустила на себя сдержанный вид, но отчим сразу все счекистил — и вид, и то, что не поторчала положенное время у окна, строя якобы невидимые миру гримасы, маша рукой Кольке. И задал вопрос по делу:

— Расплевались из-за больницы?

— С чего взяли… — начала было Оля, сникла и молча протянула отчиму путевку.

Тот прочел, соображая и выигрывая тем самым время, уточнил:

— Это что, две дачи на Нестерова?

— Да, кузнецовская и тихоновская, объединили участки.

— Слышал, да. Разве там уже готово?

— Путевка выдана заранее.

Палыч поскреб затылок, промямлил:

— Хорошо, недалеко. Или… ты не собираешься на ночь возвращаться домой?

— Ой, я еще не думала. Но если санаторного типа, то наверняка да, придется оставаться.

Отчим помялся-помялся, но все-таки продолжил:

— Слушай, я-то тебя понимаю, когда такая бумажка на столе — не имеешь права сомневаться. Ну а мать что скажет? А Колька?

Ольга, не ответив, поднялась и начала убирать со стола. Акимов остановил:

— Не надо, я сам. Иди спать. Силы тебе понадобятся.

Ольга, не сдержавшись, ткнулась ему в плечо, Палыч обнял и чмокнул в макушку.

Силы понадобятся, это он правильно сказал, причем сначала как раз ему. Скоро придет мама…

Ольга оборвала переживания, как гнилую нитку: «Все. Хватит на сегодня. Не маленькие, все всё понимают, а до кого не доходит, то или дойдет позже, или…» От последней мысли ужаснулась и, с рекордной скоростью проделав все необходимые манипуляции, скрылась за своей ширмой. Палыч погасил верхний свет, а на настольную лампу накинул кусок фланели.

Но Ольга и сквозь злую, липкую дремоту слышала, как вернулась мама, как они вполголоса скандалили. Как всегда, вслух они произносили какую-то бытовую чушь, а то, что на самом деле беспокоило, давно уже писали на листке, передавая друг другу. Чиркает карандаш по бумаге, шуршит, летая туда-сюда, любимый Акимовский блокнот — несерьезная ученическая тетрадка. Как напряженно звучал мамин голос: «Все взрослые люди. Разберутся» — и непривычно жестко — Палыча: «Это хорошая позиция. Удобная, с краю». Мама, помолчав, произнесла особо нейтральным тоном, который не обещал ничего доброго: «Хорошо, утром поговорим». Ольга нарочито громко заскрипела пружинами — они и смолкли.

Глава 16