когда часами приходилось растирать одеревеневшие ноги девчонке, разгоняя кровь.

Шор видела: дети его обожают. Паша заявлялся в палату, разгонял страх и отчаяние, которые серыми крысами шныряли по углам, устраивал жуткий сквозняк. Медсестры и нянечки ужасались, но воспитанный Серебровский в этом вопросе был непреклонен.

— Чистый воздух — лучшее лекарство, — и сам, вооружившись шваброй, надраивал полы, ни словом не попрекая ту, что недомыла.

Даже лежащие бревнами старались побыстрее подняться — только для того, чтобы проскакать у него на закорках по коридору. Или сразиться «на руках», и непременно одолевали этого хлюпика. А хлюпик, надо заметить, мог не спать, не есть, сохраняя ясность ума и полное спокойствие, заниматься всем сразу и добиваться своего. Утихала горячка, рассеивалось забытье. Перекошенные шейки вставали на место, онемевшие, скрюченные пальцы понемногу разжимались, принимая почти нормальное положение, мышцы начинали работать.

Серебровский садился у кровати и приказывал:

— Доложите обстановку.

И малыш, преодолевая слабость, оцепенение, старательно выговаривал:

— Д-докладываю, т-товарищ Павел Ионович, г-голова еще… кружится.

Из уголка рта поползла слюна, врач ловко ликвидировал этот непорядок:

— Кружится — хорошо. Это наши войска маневрируют. И вот подкрепление, — он достал из кармана халата бумажку с порошком, — и, раз!

Содержимое перемещалось в послушно открытый рот — и можно было быть уверенным, что отрабатывало все, до последнего грана.

О прошлом Паши и о своем отношении к нему Шор ни слова никому не сказала. Медперсонал воспринимал ее отстраненность просто как недоверие к тому, кто пришел «сверху». Лишь Старуха Лия желала выяснить все до конца. И как-то раз наедине приступила с ножом к горлу:

— Рита Вильгельмовна, выкладывай.

— Что тебе? — отрывисто спросила Шор.

— Что имеешь против Паши? Поделись. Может, и мои восторги поутихнут?

Маргарита Вильгельмовна усмехнулась:

— Есть поводы для восторгов?

Худенькая, утонченная Старуха Лия свернула монструозную «козью ногу», — ничего не поделаешь, фронтовая привычка, — закурила. Доложила так, как привыкла, кратко и по делу:

— Талантлив, умен, самокритичен. Рука твердая.

— Что?

— Твердая, говорю. Уколы виртуозно ставит, кровь берет мастерски, даже из тонюсенькой ручонки. И есть мнение, что он понимает эту напасть, как никто.

— В чем это проявляется? — холодно спросила Шор. Она прекрасно понимала, о чем речь.

— В том, что не успевает начаться кризис — а Паша тут как тут. За сутки до клинических проявлений менингита у Васильева он настоял на противоотечной терапии. Спросила с чего, говорит, глазное дно смотрел — диск зрительного нерва в полосочку.

— Понимает, как же. Подстерегает. Или встречает, как гостя.

— Рита, сейчас тот, кто с нами, — тот за нас.

— Лирика.

— Нет, констатация факта. Но дело твое, не хочешь говорить — не надо.

Не надо. Да, не надо!

И не вправе она рассказывать о том, что ей настойчиво лезло в глаза — именно потому, что она не могла забыть того, каков Серебровский. Ей постоянно казалось, что он не просто лечит-выхаживает, он ведет наблюдение.

То есть нянчится он со всеми одинаково, однако с особым, охотничьим азартом всматривается в тех, чьи организмы давали наиболее ярый, почти агрессивный отпор инфекции. У которых температура под сорок падала быстрее, которые спать начинали нормально уже на второй день.

Тут Лия глянула в окно:

— А вот и толкач наш. Давненько его не было видно. Должно быть, обустраивался на дачке.

— Что за дачка?

— На Нестерова, пять.

Маргарита удивилась:

— Кузнецовская?

— Она, — Лия выбросила окурок, — хотя какое отношение он имеет к летчикам и испытателям — совершенно не понимаю. А ты?

— Нет.

— Уполномоченный из управления… и между прочим, что означает эта длинная, внушительная и несуществующая должность?

— Понятия не имею. Внезапные изменения в штатном расписании?

— Может. Мало ли какие должности бывают. — И Лия, не удержавшись, накаркала: — Неважно, все равно скоро сядет. Проклятая дачка.

Они сошли вниз. Шофер, уже выздоровевший, о двух руках, и сам Знаменский выгружали очередное богатство — шприцы, вату, бинты, стрептоцид и множество вещей, которые сами по себе не могли совершить чуда, но могли помочь его совершить. Все это тратилось катастрофически быстро, но запасы Олег Янович аккуратно пополнял.

А вот из каких источников — непонятно! Потому что на просьбы Маргариты в главке отвечали неизменно, отказом. Олег Янович передал последнюю коробку женщинам и вытирал пальцы о носовой платок:

— Как дела ваши?

— Держимся, — заверила Лия.

— А Паша? В смысле Серебровский?

Шор успокоила:

— Ваш протеже трудится на совесть.

Олег Янович улыбнулся краем рта:

— Протеже? Изящно. — И перевел разговор на сугубо административные дела, рассказывая, что там, в управлении. Рассказал несколько тамошних анекдотов, Маргарита Вильгельмовна слушала рассеянно, но тут прозвучало слово «санаторий». Главврач очнулась:

— Что вы сказали?!

Знаменский заметил:

— А ведь я был уверен, что вы меня совершенно не слушаете. Я спросил вашего мнения о том, понадобится ли санаторное лечение.

— Само собой, — осторожно подтвердила она, — любое заболевание, перенесенное в детском возрасте, может иметь далеко идущие последствия, если не пройти курс реабилитации…

Он перебил, как всегда бесцеремонно:

— Местность?

— А что, есть выбор?

— Местность.

— Швейцария, — вскипев, процедила сквозь зубы Шор. — Хевиз, Рогашка Слатина, южный берег Крыма, Кисловодск… Что вы дурака-то валяете?

Он признал:

— Сейчас не понял.

— Прекрасно вы все поняли. Зачем спрашивать, если ничего сделать нельзя?

— Почему?

— Лимиты выбраны, путевки распределены на год вперед ударникам, ответственным работникам и прочим лицам, которые важнее детей…

И снова прервал Знаменский:

— Об этом позже, а можно и в «Крокодил» написать… Так, а если попытаться организовать на месте?

Маргарита вздрогнула:

— Что?!

Он продолжил, якобы не заметив смятения:

— Я к тому, что вот в Сокольниках есть лагеря. И у нас есть лес. — Подумав, твердо заявил: — Деревьев хватает. И вполне годные помещения.

— Санаторий в эпицентре эпидемии? Исключено. Не одобрят.

— В отсутствие вариантов — вполне.

— Вам виднее.

— Да, мне виднее.

— Что вы имеете в виду?

— Нам велели обходиться своими силами.

— Вы откуда знаете?

Знаменский утомленно уточнил:

— Вам позарез нужны источники информации?

— Не особо.

— Значит, будем обходиться, как предписано.

— То есть?

— Приспособим под санаторий мою дачу.

— Ва-шу?

— Да. Мне выделили невероятно удобную дачу. Мне, одинокому, столько ни к чему — и я снова спрашиваю: она подойдет?

Мысли Маргариты запрыгали козами, настроение — тоже, от отчаяния к надежде, но она сохраняла остатки разума:

— Там мало места.

— Прирезать землю.

— Нет там свободной земли.

— Вопрос решается объединением со смежным участком.

— Он занят, — напомнила Маргарита.

Знаменский терпеливо повторил:

— Вопрос решается.

— В таком случае вернемся к разговору, когда решится.

— А пока не о чем?

— Не о чем.

Невыносимо липучий человек. Хочет казаться всесильным волшебником. И эдакая тонкая, таинственная улыбочка. Мол, вы считаете, что