в восточной части Массачусетса, но Лавкрафт описывает будто бы другое место. Болтон был (и остается) небольшим сельскохозяйственным местечком. Лавкрафт же упоминает «Болтонскую камвольно-суконную фабрику» (CF 1.303, 310), давая нам основания предполагать, что речь идет о промышленном городке (в «Герберте Уэсте» автор прямо говорит о «фабричном городке» [CF 1.303]), каковым реальный Болтон не является. Мне кажется неубедительным предположение Роберта Мартена[65], что Лавкрафт хотел придумать вымышленный город – и вообще не знал о существовании настоящего Болтона. На мой взгляд, писатель изменил описание (реального) Болтона в целях своего повествования. Маловероятно, что автор взялся бы за точное описание городка, о котором практически никто из его читателей не слышал. В равной мере нет оснований предполагать, что Болтон у Лавкрафта располагается там же (или примерно там же), где и настоящий Болтон.

Рассказ «Неименуемое»[66] (сентябрь 1923) интересен тем, что между Аркхемом и Салемом образуется тонкая связь. В начале сюжета Рэндольф Картер и Джоэл Мантон расположились «ближе к концу очередного осеннего дня на запущенном надгробии XVII века на старом кладбище в Аркхеме» (CF 1.396). Рядом стоит дерево, «чей ствол почти полностью захватил древнюю плиту с неразборчивыми письменами». Точно такая же плита, поглощенная деревом, обнаруживается на салемском кладбище «Чартер-стрит». Я лично его видел там несколько лет назад (по словам сравнительно недавно побывавших там людей, плиты уже нет). Лавкрафт признает это лично в письме: «Посредине кладбища на Чартер-стрит в Салеме действительно имеется древняя плита, наполовину окутанная огромной ивой» (SL 2.139). В целом же эта история – эффектное обыгрывание таинственных ужасов, которыми изобилует древняя история Новой Англии (основа сюжета взята из отрывка Magnalia Christi Americana, или «Великих деяний Христа в Америке» Коттона Мэзера).

Возвращаясь к «Празднеству», поражает, насколько преобразился Марблхед при трансформации в Кингспорт: читатель может почти что в точности воспроизвести проход рассказчика по вымышленному городку в современном Марблхеде. Изящно поэтичный текст Лавкрафта придает месту исторические глубины, в коих угадывается некоторый космицизм. Ведутся споры по поводу того, какую именно реальную церковь Лавкрафт имел в виду (если он вообще обращался к какому-то прообразу). Ранее считалось, что автор подразумевал Епископальную церковь Святого Михаила (как нельзя кстати расположенную на Фрог-лейн – буквально в «Лягушачьем переулке»). Однако последние изыскания Донована Лоукса позволили установить, что Лавкрафт ссылался на одну из двух конгрегационалистских церквей Марблхеда[67]. Аркхем упоминается вскользь, наиболее ярко – когда рассказчик потом оказывается в «Аркхемской Больнице святой Марии» (CF 1.415, заведение впервые появляется в «Неименуемом» [CF 1.403]).

Уже в этих ранних рассказах становится очевидно, что Лавкрафт медленно продвигается к формированию целой топографии вымышленной Новой Англии, наполненной всевозможными нереальными населенными пунктами: университетскими кампусами, деревушками, поселками, фабричными городками и портами. Однако полного расцвета эта идея достигнет лишь в основных историях из Мифов Лавкрафта. Важно помнить, что Лавкрафт никогда не чувствовал за собой обязанность следовать предшествующим наработкам при развитии этой топографии: писателя никогда принципиально не заботила согласованность между сюжетами, особенно в случае, когда более мощное и творческое развитие темы предполагало отступление от ранее заданных обстоятельств. Этот момент касается всех составных частей Мифов Лавкрафта: локаций, «богов» и книг.

Наиболее проблематичным аспектом в «Предвестьях» Мифов Лавкрафта вплоть до 1926 года выступает сфера внеземных «богов» или существ. Если и можно выделить какой-то сюжетный элемент, позволяющий четко выделить Мифы Лавкрафта на фоне всех его остальных произведений (и среди превалирующего большинства предшествующих – и последующих – хоррор-подражаний), то им определенно будут внеземные создания. Это основное средство выражения идей космицизма в сюжетах писателя. Тем важнее как можно более бдительно подступиться к истокам формирования этого аспекта.

Мы уже убедились, что существо из «Дагона», вне зависимости от того, является ли оно само богом или же последователем бога, прототипом которого выступил действительно упоминающийся в истории Дагон, явно не является внеземным. Первое предположение о внеземной сущности описываемого явления обнаруживается у Лавкрафта в «За стеной сна» (начало 1919). В рассказе мы узнаем о грубоватом обитателе захолустья, одержимом неким инопланетным созданием. Однако мы ничего конкретного о природе и атрибутах последнего так и не узнаем. Обращаясь к рассказчику через «космическое „радио“» (CF 1.80), это создание заявляет:

Ты и я угодили в миры, вращающиеся вокруг красного Арктура, обитали в телах философов-насекомых, горделиво ползающих по четвертой луне Юпитера… И мы обязательно снова встретимся. Возможно, в сияющих туманах Меча Ориона. Возможно, на безликом плато доисторической Азии. Возможно, в забытых снах этой ночи. Возможно, под некими другими личинами по прошествии целой вечности, когда от Солнечной системы ничего не останется (CF 1.83–84).

Здесь мы видим необыкновенное слияние космицизма пространства и космицизма времени. В остальном рассказ довольно посредственный, но понятно, почему Лавкрафт в нем нашел наводящие на глубокие размышления зачатки идей и образов, что в дальнейшем лягут в основу более поздних работ, в особенности «Тени безвременья».

В «За стеной сна», конечно же, нет никаких указаний на то, что космическое существо представляет собой какого-либо «бога». Более того, это создание косвенно намекает на существование безграничного числа подобных ему субъектов и даже на то, что люди могут и сами стать такими «космическими» созданиями, сопричастными к «свободе сна без сновидений» (CF 1.83). Кардинально иная ситуация складывается с Ньярлатхотепом из одноименной поэмы в прозе (декабрь 1920). Это существо кажется именно «богом» во всех своих проявлениях как в этом произведении, так и при большинстве упоминаний в других работах Лавкрафта. Тот момент, что Ньярлатхотеп предстает перед нами в условно человечьем обличье (он «выглядел как фараон» [CF 1.202]), не должно вводить нас в заблуждение по поводу его сверхчеловеческих способностей. Если мы поверим ему на слово, то он явился «из мрака двадцати семи веков и… слышал послания из юдолей вне этой планеты» (CF 1.202). Первая часть фразы будто бы предполагает земное происхождение Ньярлатхотепа (то есть XXII династию Египта, примерно 945–712 годы до н. э.). Однако описываемые в произведениях события со всей очевидностью демонстрируют, что Ньярлатхотеп способен оказывать влияние на судьбу всей вселенной. Его имя, естественно, восходит к Египту (основа – hotep означает «довольство»), но это не значит, что Ньярлатхотеп имеет некое египетское происхождение. Сам Лавкрафт, рассуждая об иных выдуманных им именах, замечает, что это потенциально лишь свидетельствует о первой записи этого имени как раз египтянами, которые зафиксировали его в виде, привычном для их языка. Остается гадать о «настоящем» имени Ньярлатхотепа, а равно его иных атрибутах.

Общеизвестно, что эта поэма была довольно близкой к оригиналу расшифровки сна, увиденного Лавкрафтом несколькими неделями ранее. В сновидении Сэмюэл Лавмен рекомендовал Лавкрафту повидать Ньярлатхотепа, если тот посетит Провиденс:

Я никогда прежде не слышал имя «НЬЯРЛАТХОТЕП», но вроде бы понял, что под