Не менее неоднозначной оказывается частица – nom. Мы сразу же можем отбросить предположение, что она как-то связана с onoma (имя), на основе чего некоторые переводят название книги как «Книга мертвых имен». Чуть ближе к истине продвинулся Уэтцэль, допустив параллель между «Некрономиконом» и Astronomicon («Астрономикой») – поэмой о звездах римского литератора Марка Манилия (“The Cthulhu Mythos: A Study” 82). Этимологию «Некрономикона» приходится прослеживать через аналогии с такими словами, как astronomikos, и обращением к нескольким хрестоматийным работам по этимологии слов в греческом языке (например, Dictionnaire étymologique de la langue grecque, или «Этимологическому словарю греческого языка» Эмиля Буайсака [1919]). Благодаря этому мы узнаем, что astronomikos восходит к словам astron (звезда) и nemo – глаголу, в первую очередь имеющему значение «разделять» (например, земельный участок), а уже во вторую очередь «осмыслять» и «подразделять». Проще говоря, «смысл» наименования «Некрономикон» сводится к «Книге осмысления [или подразделения] мертвых».

На подобную этимологию не раз предпринимались нападки за четверть века, прошедших с момента, когда я ее выдвинул. Есть те, кто все еще считает, что – nom имеет отношение к nomos (закон, обычай) или nomikos (связанный с законом или [о человеке] осведомленный о законе). Соответственно, сторонники такого подхода переводят название как «Книга законов мертвых». Однако nomos (и nomikos) происходит от nemo. Джоан Стэнли в потешном псевдоакадемическом труде Ex Libris Miskatonici (1993) опровергает мои выводы: «Даже поверхностное знакомство с любым учебником по грамматике греческого покажет, что никакой глагол нельзя проспрягать или подвергнуть [флексии] каким-либо образом и в каком-либо диалекте, чтобы такая вставка была допустимой»[48]. Боюсь, это чепуха. Во-первых, глаголы нельзя подвергнуть флексии (та относится только к существительным, прилагательным и местоимениям). Во-вторых, никто и не заявляет, будто бы – nom можно «проспрягать» из nemo. Однако все этимологические словари греческого языка признают, что – nomis этимологически восходит к nemo.

Роберт Прайс, до того опубликовавший исследование о деконструкции и других авангардистских средствах литературного анализа, перечисляет целый ряд обозначений – «Лавкрафт („Образ закона мертвых“), Джордж Уэтцэль („Книга имен мертвых“), Мэнли Баннистер („Книга законов мертвых“), Колин Уилсон („Книга мертвых имен“), С. Т. Джоши („Книга о мертвых“) и Пьер де Капрона („Знаток законов мертвых“)» – и отвергает их все, заявляя: «Нет никакого смысла в этой череде отсылающих к самим себе обозначений. Согласно доктрине новой критики[49], слово „Некрономикон“, как и стихотворения, ничего не обязано значить, а может просто существовать»[50]. Все это звучит остроумно, но в действительность у слова «Некрономикон» есть два смысла: то, что оно фактически значит в соответствии с принципами этимологии греческого языка («Книге осмысления [или подразделения] мертвых»), и то, что, по предположению Лавкрафта, оно в действительности значило («Образ [или Обзор] законов мертвых»). Интересен здесь тот момент, что оба значения косвенно предполагают очевидно некосмологическое происхождение и соотносятся лишь с вопросами жизни и смерти (вне зависимости от того, о чьей жизни и смерти идет речь: людей или других существ). Уже позднее Лавкрафт преобразует «Некрономикон» в произведение, содержащее гораздо более развернутые подсказки о сущности вселенной и месте человечества в мире.

На вопрос более общего порядка о том, откуда к Лавкрафту пришла идея с вымышленными книгами, полными «запрещенных» знаний, тяжело подобрать лаконичный ответ. Можно припомнить упомянутые вскользь в эссе «Сверхъестественный ужас в литературе»[51] «драматические атрибуты» старых готических романов, одним из коих Лавкрафт называет «сокрытые заплесневелые рукописи» (CE 2.88). Однако такие материалы составлены преимущественно руками человека, рассказывающего о былых приключениях (например, длинное повествование Монсады в «Мельмоте-Скитальце» Метьюрина). Соответственно, возможную параллель с собственными воображаемыми книгами Лавкрафта можно назвать в лучшем случае относительной. Дональд Бурлесон ссылается на отрывок из «Американских дневников» Готорна. Запись датирована 17 октября 1835 года: «Древний том в большой библиотеке. Все боялись снять застежку и открыть его, потому что говорили, будто бы это магическая книга»[52]. Бурлесон полагает, что это мог бы быть исток «Некрономикона». Лавкрафт, со всей определенностью, тщательно ознакомился с трудами Готорна, и ссылка на Запись 46 в «Творческих заметках» на «недописанный сюжет» Готорна, почерпнутый из «Дневников», допускает предположение, что писатель прочитал соответствующий раздел не позже 1921 года (Шульц полагает, что Запись 42 также связана с «Дневниками» и что эта запись стала зерном, из которого возник «Изгой» [1921]). Готорн в самом деле мог послужить источником. Но обратите внимание на следующий отрывок:

Наши книги – издания, которые на протяжении многих лет составляли немалую часть умственного существования инвалида, – четко отвечали, как можно было предположить, характеру его иллюзий. Мы зачитывались такими произведениями, как «Вервер» и «Монастырь» Грессе, «Бельфагор» Макиавелли, «Рай и ад» Сведенборга, «Подземные странствования Николаса Климма» Хольберга, «Хиромантия» Роберта Фладда, труды Жана д’Эндажинэ и де ла Шамбра, «Путешествие в голубую даль» Тика и «Город Солнца» Кампанеллы. Любимым томиком было небольшое издание-октаво Directorium Inquisitorum [«Руководство по инквизиции»] доминиканского монаха Николаса Жеронского. Были еще пассажи из Помпония Мелы о старых африканских сатирах и эгипанах, за которыми Ашер мечтательно просиживал часами. Но наибольшее удовольствие он извлекал из знакомства с редчайшей и необычной книгой в кварто-формате готическим шрифтом, уставом позабытой церкви: Vigiliae Mortuorum secundum Chorum Ecclesiae Maguntinae [«Бдения по усопшим согласно хору майнцской церкви»][53].

Это, естественно, из «Падения дома Ашеров» По.

Томас Мабботт отмечает, что «за исключением „Безумной печали“, которая играет ключевую роль в действии, все книги, упомянутые как часть библиотеки Родерика Ашера, действительно существуют»[54] (Мабботт ссылается на следующую фразу из рассказа: «Старый томик, который я подхватил, оказался „Безумной печалью“ сэра Ланселота Каннинга…»[55]). Этот каталог названий – полный аналог тех списков, которые фигурируют в «Безымянном городе» и «Празднестве». У Лавкрафта книги по большей части также реальные (а если и выдуманные, то не им самим). Вымышленные же издания как раз «играют ключевую роль в действии».

Вполне понятно, почему такой книголюб, как Лавкрафт, который с самого раннего возраста обнаружил в книгах порталы в обители невообразимых чудес и ужасов, проявлял склонность выдумывать трактаты «запретных знаний» как в ранних, так и поздних историях. Это увлечение на более общем тематическом уровне указывает на поразительную мощь слов как таковых, причем вне того, какие смысли они обозначают. Слова могут прямо влиять или воздействовать на явления материального мира. Поэтому неудивительно, что во всех мифах Лавкрафта, и ранних, и поздних, встречаются заклинания.

Стоит задуматься и о категории «запретных» познаний. Отчего же «запретных»? Мы можем даже предположить, что в этой идее обнаруживается некоторое поверхностное сходство с Index Expurgatorius Римско-католической церкви – списком книг, которые запрещены католикам к прочтению в силу того, что издания считаются идущими вразрез с устоями. Однако очевидно, что