руки, и она медленно кивнула, сквозь слезы, которые продолжали скатываться по щекам.

Официант вдруг резко повернулся к ним спиной. Затем отошел к раковине и стал мыть стаканы, вытирать их и смотреть на свет.

Худой усатый мужчина с тщательно уложенными волосами – Халприн узнал в нем одного из пассажиров, который сел на судно в Пирее, – выдвинул стул и сел за один из свободных столиков. Пиджак он повесил на спинку соседнего стула, завернул манжеты и прикурил сигарету. Потом коротко глянул в их сторону – Халприн по-прежнему держал ее за руки, а она по-прежнему плакала – и отвернулся.

Официант перекинул через руку маленькое белое полотенце и пошел к посетителю. У самого выхода павлин медленно поворачивал голову и смотрел на них то левым, то правым глазом, одинаково холодными и яркими.

18 октября

Он отхлебнул кофе и стал перебирать варианты начальных фраз. Давай включайся, подумал он, и, когда поднял голову в следующий раз, снаружи стоял полдень. В доме было тихо. Он встал из-за стола и подошел к двери. С улицы доносились женские голоса. Крыльцо сплошь заросло цветами – огромными, мясистыми цветами, по большей части висячими, красными и желтыми, но попадались и очень изящные, пурпурного цвета. Он притворил дверь и вышел на улицу за сигаретами. Свистеть на ходу не свистел, но руками размахивал от души, спускаясь по круто уходящей вниз улице, мощенной крупной морской галькой. Солнце палило вовсю, отражаясь от беленых стен, и приходилось щуриться. Августина. А как еще? Проще некуда. И никаких уменьшительных. Он никогда и не называл ее иначе: Августина. Он шел себе и шел, кивая на ходу мужчинам, женщинам и лошадям, без разбора.

Он отодвинул бисерную занавеску на двери и шагнул внутрь. Молодой бармен, Михаил, с черной повязкой на рукаве, стоял, опершись обоими локтями о стойку, с сигаретой во рту, и говорил с Йоргосом Варосом. Варос был рыбак, с ним приключился несчастный случай, и он потерял руку. Он и сейчас еще время от времени выходил в море, но говорил, что поскольку одной рукой с сетями управляться не может, то по большому счету не имеет на это никакого права. Так что теперь он с утра до вечера продавал булочки с кунжутом, которые на вид были очень похожи на пончики. Рядом с ним у стойки стояли два черенка от метел с нанизанными на них булочками. Оба грека обернулись к нему и кивнули.

– Сигарет и лимонного, пожалуйста, – сказал он Михаилу.

Взял пачку и бутылку и сел за столик у окна, откуда была видна гавань. Две маленькие лодки качались вверх-вниз, следуя ходу волн. Люди в лодках сидели и смотрели вниз, в воду, неподвижно и молча, покуда лодки качались на волнах вверх и вниз.

Он глотнул пива и закурил, а немного погодя вынул из кармана письмо и начал читать. Время от времени он поднимал голову и смотрел в окно, на лодки. У стойки по-прежнему говорили между собой два грека.

– Начало есть, – сказала она. Она обняла его сзади за плечи, и груди скользнули у него по спине. Она читала то, что он написал. – А ведь и правда неплохо, милый, – сказала она. – Нет-нет, совсем неплохо. Но только – а я-то где была, когда все это произошло? Это же вчерашний день?

– В смысле? – Он пересмотрел пару страниц. – Ты про это: «В доме было тихо»? Может, спала. Не знаю. Или вышла в магазин. Не знаю. А это важно? Я написал – в доме было тихо. И все. Или будем вдаваться в твои обстоятельства, прямо здесь и сейчас?

– Я никогда не сплю в первой половине дня, да и после обеда тоже, если уж мы об этом заговорили. – Она скорчила ему рожицу.

– А я что, обязан давать в книге поминутный отчет о том, где ты была и чем занималась? Так, что ли? Бред какой.

– Да нет, что ты. Я ничего такого не имела в виду. Я в том смысле, что это немного странно, ну, ты понял, что я имела в виду. – Она указала рукой на рукопись. – Ну, ты же понял.

Он встал из-за стола, потянулся и посмотрел в окошко, на гавань.

– Хочешь еще поработать? – спросила она. – Господи, ну мы же не обязаны идти на пляж. Я просто предложила. Наверное, и впрямь лучше еще немного поработать, ну если ты сам так хочешь.

Она сунула в рот дольку апельсина. Он почувствовал в ее дыхании запах апельсина, когда она облокотилась на стол и с серьезным видом уставилась в рукопись. Потом усмехнулась и провела языком по губам.

– Ага, – сказала она. – Да-да-да. Все так.

– Я хочу на пляж, – сказал он. – На сегодня хватит. В любом случае сейчас я работать не буду. Может, вечером еще что-нибудь напишу. Наверное, надо будет еще с этим повозиться, ближе к ночи. Начало я сделал, и это самое главное. Я же упертый; теперь само пойдет. Может, само сложится. Пойдем на пляж.

Она опять усмехнулась.

– Хорошо, – сказала она. И положила руку ему на член. – Да-да-да. Как сегодня наш маленький друг? – Она погладила член через брюки. – Я очень надеялась, что ты начнешь сегодня, – сказала она. – Не знаю почему, но думала, что именно сегодня. Ну пойдем. Я такая счастливая, вот прямо сейчас. Ты не поверишь, какая счастливая. Как будто… не чувствовала себя настолько счастливой уже бог знает сколько времени. Может…

– Давай не будем загадывать, что там может и что не может, – сказал он. На ней была блузка с открытой спиной; его рука скользнула внутрь и легла на грудь; он поймал пальцами сосок и стал потихоньку его перекатывать. – Мы же решили, что живем одним днем. День, потом следующий, и за ним еще один. – Сосок начал затвердевать под его пальцами.

– Вот поплаваем, вернемся и займемся друг другом всерьез, – сказала она. – Ну, конечно, если ты не хочешь отложить плавание на потом.

– А я никуда не тороплюсь, – сказал он. – Погоди, только плавки надену. А когда придем на пляж, расскажем друг другу, как именно мы займемся друг другом, когда настанет вечер. Давай пойдем на пляж, пока не село солнце. А то вдруг дождь. Идем на пляж.

Она положила в маленькую сумку несколько апельсинов и начала тихонько напевать.

Халприн натянул плавки. Рукопись и шариковую ручку положил в буфет. С минуту стоял и смотрел на буфет, а потом мелодия стихла, и он медленно обернулся назад.

Она стояла у распахнутой двери в шортах и