а может, пятое или шестое раскалывайте пополам. С растопкой не заморачивайтесь. Я ею потом займусь. Просто раскалывайте пополам каждую пятую или шестую чурку. Я покажу.

Он поставил чурбак на попа и с одного удара расколол надвое.

Теперь вы попробуйте.

Майерс поставил чурбак стоймя, как Сол, взмахнул топором и расколол с одного удара.

Вот, хорошо, сказал Сол. Он отнес поленья к гаражу. Складывайте их до такой вот высоты, а поленницу ведите в эту сторону. Когда все сложится, накрою пластиком. Но вы ведь не обязаны этим заниматься, ей-богу.

Все нормально, сказал Майерс. Я сам захотел, иначе бы не напрашивался.

Сол пожал плечами. Потом повернулся и пошел к дому. Бонни стояла в дверях, наблюдала. Сол остановился, обнял Бонни, и оба посмотрели на Майерса.

Майерс поднял пилу и посмотрел в ответ. Ему вдруг стало хорошо, и он улыбнулся. Для Сола и Бонни это было неожиданностью. Сол улыбнулся в ответ, а за ним и Бонни. И они ушли в дом.

Майерс положил новое бревно на козлы и продолжал работать, пока потный лоб не ощутил прохладу. Солнце село; зажегся свет на веранде. Майерс допилил чурбак. Он отнес оба чурбака к гаражу, вошел в дом, умылся в ванной, потом сел у себя за стол и написал в блокноте: «У меня под рукавами рубашки опилки. Приятно пахнут».

Ночью он долго не мог заснуть. Один раз встал с кровати, посмотрел в окно на горку дров на дворе, и взгляд его сам собой перешел с долины на горы. Луну затягивало облаками, но он видел вершины и белый снег, а когда поднял окно, в комнату хлынул чистый холодный воздух, и стал слышен шум реки, бегущей в долине.

Утром, прежде чем выйти во двор и взяться за работу, пришлось подождать, когда уедут хозяева. На заднем крыльце он нашел пару перчаток – наверное, их ему оставил Сол. Он пилил и колол, пока солнце не встало прямо над головой, – тогда он пошел в дом, съел сэндвич и попил молока. Потом снова пошел на двор и продолжал работать. Плечи болели, пальцы были стерты, и, несмотря на перчатки, в них засели несколько заноз и уже набухали волдыри. Но он не останавливался – решил, что переколет и сложит дрова до заката, хоть умри. Должен закончить с этим, думал он, иначе… Остановился, обтер рукавом лицо.

К тому времени, когда хозяева вернулись с работы – первой, как обычно, Бонни, а потом Сол, – Майерс почти закончил. Между козлами лежал толстый слой опилок, и, кроме нескольких чурбаков, еще валявшихся на дворе, дрова были сложены у стен гаража. Сол и Бонни молча стояли в дверях. Майерс оторвался от работы, кивнул им, и Сол кивнул в ответ. Бонни же только смотрела и дышала ртом. Майерс вернулся к работе.

Сол и Бонни ушли в дом и занялись ужином. Потом Сол включил свет на веранде, как вчера вечером. Едва зашло солнце, и над горой показалась луна, Майерс расколол последний чурбан, поднял половины и отнес к гаражу. Потом убрал на место козлы, пилу, топор, клин и кувалду. И вошел в дом. Сол и Бонни сидели за столом, но есть еще не начали.

Присаживайтесь, поешьте с нами, сказал Сол.

Присаживайтесь, сказала Бонни.

Не проголодался еще, ответил Майерс.

Сол ничего не сказал. Кивнул. Бонни выждала минуту и потянулась за блюдом.

Вижу, вы разделались с ними, сказал Сол.

Майерс ответил:

Завтра еще уберу опилки.

Сол подвигал по тарелке вилку и нож, словно говоря: «Да не надо».

Я уеду на днях, сказал Майерс.

Я так и думал почему-то, сказал Сол. Не знаю, почему так подумал, но, когда вы поселились, подумал, что ненадолго.

Переплата за жилье не возвращается, сказала Бонни.

Ну слушай, сказал Сол.

Все нормально, сказал Майерс.

Нет, ненормально, сказал Сол.

Все в порядке, сказал Майерс.

Он открыл дверь в ванную, зашел и закрыл дверь. Пустил воду в раковине – слышно было, что они разговаривают, но слов не разобрать.

Он принял душ, вымыл голову и переоделся в чистое. В комнате посмотрел на вещи, вынутые из чемодана несколько дней назад – с неделю назад, – и подумал, что минут за десять может собраться и выехать. Слышно было, как в той стороне дома включили телевизор. Он подошел к окну, поднял его и снова посмотрел на горы, на лежащую над ними луну – облаков сейчас не было, только луна и снежные вершины. Он посмотрел на кучу опилок во дворе, на штабеля поленьев возле темной стены гаража. Послушал, как шумит река. Потом подошел к столу, сел, открыл блокнот и начал писать.

«Местность, где я нахожусь, очень экзотическая. Она напоминает мне какие-то места, о которых я читал, но до сих пор не побывал там. За окном слышно реку, а в долине за домом лес, и ущелья, и горные вершины в снегу. Сегодня я видел дикого орла и оленя и распилил и расколол семь кубометров дров».

Он отложил ручку и посидел, обняв голову ладонями. Но вскоре встал, разделся и погасил свет. Лег в постель, оставив окно открытым. Так было хорошо.

Перевод В. Голышева

Что вы хотите посмотреть?[72]

В вечер перед отъездом мы собирались пообедать с Питом Питерсоном и его женой. Пит держал ресторан, выходивший окнами на шоссе и Тихий океан. В начале лета мы сняли у них дом метрах в ста позади ресторана, у края парковки. Ночами, когда дул ветер с океана, можно было открыть дверь и почуять запах стейков, жарящихся на углях, увидеть серый хвост дыма из кирпичной трубы. И постоянно, днем и ночью, слышалось гудение больших вентиляторов в морозильной камере в тылу ресторана – звук, ставший для нас привычным.

Дочь Пита Лесли, худая блондинка, не очень приветливая, жила неподалеку в доме поменьше, тоже принадлежащем Питу. Она вела его дела и уже заглянула к нам с короткой инспекцией – мы снимали дом, полностью обставленный, вплоть до постельного белья и электрического консервного ножа, – вернула залог и пожелала удачи.

В то утро она была дружелюбна, прошлась по дому с блокнотом и инвентарным списком, и мы обменялись любезностями. Инвентаризация много времени не заняла, и залоговый чек был уже приготовлен.

– Отец будет скучать по вас, – сказала она. – Он черств, как недельная горбушка, знаете, – но будет скучать по вас. Сам так сказал. Жалеет, что вы уезжаете. Бетти тоже.

Бетти была