ей мачехой и присматривала за ее детьми, когда Лесли уезжала на свидание или на несколько дней в Сан-Франциско вместе с другом. Пит и Бетти, Лесли с детьми, Сара и я – все мы жили за рестораном на виду друг у друга, и я видел, как дети Лесли ходят туда и сюда, между своим домиком и домом Пита и Бетти. Иногда они подходили к нашему, звонили в дверь и ждали на ступеньке. Сара приглашала их, угощала печеньями или кексом, усаживала за стол на кухне, как взрослых, расспрашивала о том, что сегодня было, и с интересом слушала.

А наши дети разъехались еще до того, как мы переселились в этот северный прибрежный район Калифорнии. Наша дочь Синди с несколькими молодыми людьми жила в доме на каменистом участке земли около Юкайи в округе Мендосино. Они держали пчел, разводили коз и кур и торговали яйцами, козьим молоком и медом. Женщины шили лоскутные одеяла и пледы и продавали их, когда удавалось. Но не хочу называть это коммуной. Мне было бы труднее общаться с ними, если бы я называл это коммуной, – судя по тому, что я слышал о коммунах, где каждая женщина принадлежит каждому мужчине и всякое такое. Скажем, она жила с друзьями на маленькой ферме, где все трудились совместно. Во всяком случае, насколько мы знали, это не было сектой или какой-то формой организованной религии. Почти три месяца от нее не было вестей, только однажды по почте пришла банка меда и кусок тяжелой красной материи – часть одеяла, над которым она трудилась. Банка с медом была обернута запиской:

Дорогие мама и папа, я сшила это сама и сама собрала мед. Учусь здесь делать разные вещи.

Люблю,

Синди

Но на два письма Сары ответа не было, а потом осенью произошел этот кошмар в Джонстауне[73], и несколько дней мы места себе не находили, думая, что она могла оказаться там, в Британской Гвиане. Мы знали только номер ее почтового ящика в Юкайе. Я позвонил в тамошнее управление шерифа, объяснил ситуацию, и он сам поехал туда, пересчитать людей и доставить записку от нас. Ночью она позвонила; первой с ней говорила Сара и плакала, потом я с ней говорил и плакал от облегчения. Синди тоже плакала. Кто-то из ее друзей был в Джонстауне. Она сказала, что идет дождь, что она в депрессии, но депрессия пройдет, сказала она, – она там, где хотела быть, и занимается тем, чем хотела заниматься. Скоро напишет нам длинное письмо и пришлет фотографию.

И когда забегали в гости дети Лесли, Сара подробно и искренне интересовалась их житьем, усаживала их за стол, заваривала какао, угощала печеньями или кексом и внимательно выслушивала их рассказы.

Но мы собрались выезжать и решили разделиться. Я отправлялся на семестр в Вермонт, преподавать в маленьком колледже, а Сара намеревалась снять квартиру в Юрике, городе неподалеку. Через четыре с половиной месяца, в конце семестра, мы посмотрим, что и как. Ни у нее, ни у меня обязательств ни перед кем, слава богу, не было, и мы ничего не пили уже почти год, почти столько, сколько прожили вместе у Пита, и каким-то образом накопилось достаточно денег, чтобы мне выбраться в Вермонт, а Саре устроиться с квартирой. Она уже занималась исследовательской и секретарской работой на историческом факультете колледжа в Юрике и, если получит то же место, купит машину, и содержать ей придется только себя, все будет в порядке. Семестр мы проживем врозь, я – на одном побережье, она – на другом, а потом подобьем итог, посмотрим, что к чему.

Когда мы убирались в доме – я мыл окна, а Сара на четвереньках, в старой футболке, с тазом мыльной воды, отмывала пол, углы и плинтусы, в дверь постучала Бетти. Для нас делом чести было навести чистоту в доме, навести загодя, до отъезда. Мы даже взяли проволочную щетку и отскребли кирпичи вокруг камина. Мы часто покидали дома впопыхах, оставив после себя кавардак, если не разруху, или не расплатившись, а бывало, выметались с вещами среди ночи. На этот раз делом чести было оставить дом убранным, оставить безупречно чистым, оставить в лучшем состоянии, чем по приезде. И, назначив день отъезда, мы принялись за работу с жаром, дабы стереть всякий след нашего пребывания в доме. Поэтому, когда пришла Бетти и постучала в дверь, мы были заняты работой в разных комнатах и сначала не услышали ее. Она снова постучала, громче, я отложил чистящие средства и вышел из спальни.

– Надеюсь, я вам не помешала, – сказала она, порозовев.

Это была складная маленькая женщина, в синих брюках и розовой блузке навыпуск. Волосы у нее были каштановые, короткие, а лет ей было за сорок, ближе к пятидесяти, меньше, чем Питу. Она работала в ресторане Пита официанткой и была в хороших отношениях и с ним самим, и с его первой женой Эвелин, матерью Лесли. Как нам рассказали потом, Эвелин, которой было всего пятьдесят четыре года, возвращалась однажды с покупками из Юрики. Когда она съехала с шоссе на стоянку за рестораном и через стоянку поехала к своему дому, у нее остановилось сердце. Машина продолжала двигаться, медленно уже, но все же снесла деревянный заборчик, проехала по клумбе с азалиями и уперлась в террасу – мертвая Эвелин лежала на руле. Через несколько месяцев Пит и Бетти поженились, Бетти перестала быть официанткой и стала мачехой Лесли и бабушкой детей Лесли. Бетти была до этого замужем, ее взрослые дети жили в Орегоне и время от времени наведывались в гости. Бетти и Пит были женаты уже пять лет и, судя по тому, что мы наблюдали, жили в ладу и хорошо подходили друг к другу.

– Бетти, заходите, пожалуйста, – сказал я. – Мы тут прибираемся немного. – Я отодвинулся, придерживая дверь.

– Не могу, – сказала она. – Дети на мне сегодня. Надо назад скорее. Но мы с Питом подумали, не придете ли вы к нам на обед до отъезда. – Она говорила тихо, застенчиво, держа в пальцах сигарету. – Вечером в пятницу? – сказала она. – Если удобно.

Сара смахнула волосы и подошла к двери.

– Бетти, зайдите в тепло, – сказала она.

Небо было серое, и ветер гнал облака с океана.

– Нет, нет, спасибо, не могу. Там у меня дети раскрашивают. Мне надо назад. Мы с Питом подумали, не придете ли вы к нам пообедать. Может быть, в пятницу вечером, накануне отъезда?

Она смущенно ждала