– Обними меня, пока засыпаю. Только обними, и все. Жалко, с нами нет Синди. Надеюсь, у нее все хорошо. Помоги ей Бог найти свою дорогу. И нам помоги, – сказала она.

Вскоре она задышала медленно и мерно, и я отвернулся от нее. Лежал на спине и смотрел на темный потолок. Лежал и слушал ветер. И когда уже закрывались глаза, я что-то услышал. Вернее, то, что слышал перед этим, слышать перестал. Ветер дул по-прежнему, шумел под стрехами, пел в проводах на дворе, но чего-то сейчас не хватало, я не мог понять – чего. Я полежал еще, послушал, потом встал, перешел в гостиную и посмотрел из фасадного окна на ресторан; из-под бегущих облаков выглядывал краешек луны.

Я стоял у окна и пытался сообразить, что здесь не так. Смотрел то на мерцающий океан, то снова на темный ресторан. И тут до меня дошло, что означает странная тишина. В ресторане замолчал генератор. Я постоял еще, соображая, что делать, не позвать ли Пита. Может, наладится сейчас само, постоит и включится – но почему-то чувствовал, что этого не будет.

Он, должно быть, тоже услышал: в доме Пита осветилось окно, а потом на крыльце появилась фигура с фонарем. Подошла к ресторану с тыла, отперла дверь, а потом в ресторане стал зажигаться свет. Немного погодя, докурив сигарету, я вернулся в постель. И немедленно уснул.

Утром мы выпили растворимого кофе, вымыли чашки и расставили всё по местам. Разговаривали мало. Позади ресторана стояла тележка, и я видел, как Бетти и Лесли ходят туда и сюда через заднюю дверь ресторана с чем-то в руках. Пита не было видно.

Мы загрузили машину. Получилось, что все имущество сможем вывезти в Юрику одним рейсом. Я пошел в ресторан оставить ключи, и, когда уже подошел к служебной двери, она открылась, и навстречу вышел Пит с картонной коробкой.

– Протухнет, – сказал он. – Оттаял лосось. Только начал замерзать – и снова тает. Весь лосось у меня пропадет. Придется его раздавать, сегодня же утром от него избавиться. И от филе, от креветок и гребешков тоже. От всего. Сгорел генератор, черт бы его побрал.

– Сочувствую, Пит, – сказал я. – Нам уже надо ехать. Я хотел отдать вам ключи.

– Что такое? – сказал он, глядя на меня.

– Ключи от дома, – сказал я. – Мы уезжаем. Уже выехали.

– Отдайте их Лесли в доме, – сказал он. – Арендой она заведует. Отдайте ключи ей.

– Хорошо. До свидания, Пит. Сочувствую вам. Еще раз спасибо за все.

– Не за что, – сказал он. – Не о чем говорить. Счастливого пути. Удачи вам. – Он кивнул и пошел к своему дому с ящиком бифштексов.

Я отдал ключи Лесли, попрощался с ней и пошел к машине, где ждала Сара.

– Что такое? – спросила она. – Что случилось? Кажется, Питу было не до тебя.

– Ночью сгорел генератор в ресторане, не работает морозильная камера, и пропадает мясо.

– Вон что? – сказала она. – Какая обида. Огорчительно это слышать. Ты отдал им ключи? Мы уже попрощались. Можем ехать, наверное.

– Да, – сказал я. – Можем ехать.

Перевод В. Голышева

Сны[74]

У жены моей привычка рассказывать сны, когда проснется. Я приношу ей кофе и сок и сижу на стуле перед кроватью, пока она просыпается и отодвигает волосы от лица. Вид у нее – как у всех просыпающихся, но в глазах что-то такое, словно она возвращается издалека.

– Ну, – говорю я.

– Чудно, – отвечает она. – Это было полтора сна. Приснилось, что я мальчик, мы с сестрой и ее подругой собрались удить рыбу. Только я пьяный. Представляешь? Надо же такому присниться. Я должна была везти их на рыбалку, но не могла найти ключи от машины. Потом ключи нашла – мотор не заводится. И вдруг мы уже на рыбалке, в лодке на озере. Приближается гроза, а я не могу завести мотор. Сестра с подругой только смеются. А мне страшно. И просыпаюсь. Не странно ли? Как ты это объяснишь?

– Запиши это, – сказал я и пожал плечами.

Мне нечего было сказать. Я не вижу снов. Много лет не видел. Или, может, и видел, но ничего не мог вспомнить, когда проснусь. Скажу так: я не специалист по снам – ни своим, ни чужим. Однажды Дотти рассказала мне, что перед самой нашей женитьбой у нее был сон такой, что она лаяла. Она заставила себя проснуться и увидела, что ее собачка Бинго сидит перед кроватью и смотрит на нее как-то странно. Она поняла, что лаяла во сне. «Что бы это значило? – подумала она. – Это был нехороший сон». Она записала его в свой блокнот сновидений и на этом успокоилась. Больше к нему не возвращалась. Не разгадывала своих снов. Только записывала сон, а потом, когда снился новый, тоже записывала, и все.

– Схожу-ка наверх, – сказал я. – В уборную.

– Я тоже скоро приду. Только очухаюсь немного. Хочу еще подумать об этом сне.

Я ушел; она сидела на кровати с чашкой в руке, но не пила. Сидела и думала о своем сне.

Вообще-то, мне в уборную не требовалось – на кухне я налил себе кофе и сел за стол. Был август, накатила жара, окна были открыты. Жара, да, жарко было. Убийственно. Почти весь месяц мы с женой спали в полуподвале. Ничего страшного. Отнесли туда матрасы, подушки, простыни, всё. У нас был приставной столик, лампа и пепельница. Мы смеялись. Как будто начинаем заново. Но все окна наверху были открыты, и в соседнем доме тоже настежь. Я сидел за столом, слушал нашу соседку Мэри Райс. Час был ранний, но она уже поднялась и хлопотала на кухне в ночной рубашке. Она напевала, а я пил кофе и слушал. Потом пришли на кухню ее дети. Вот что она им сказала:

– С добрым утром, дети. С добрым утром, любимые.

Это правда. Так она с ними здоровалась. Потом она сидела за столом, чему-то смеялась, и мальчик, смеясь, стукал ножками стула об пол.

– Майкл, хватит, – сказала Мэри Райс. – Доедай хлопья, милый.

Мэри Райс отправила их одеваться к школе. Напевая, она очищала тарелку. Я слушал и, слушая, думал, что я богач. У меня жена, которая видит сны каждую ночь, лежит со мной рядом, пока не уснет, и тогда, каждую ночь, отправляется куда-то далеко, в какой-то красочный сон. Иногда ей снятся кони, погода, люди, а иногда у нее даже меняется пол во сне. Я не огорчаюсь, что сам лишен этого.