Если мне хотелось жизни в сновидениях, я мог раздумывать о ее снах. В общем и целом я считал, что мне повезло в жизни.

Я подошел к окну посмотреть, как соседские дети выйдут из дому и отправятся в школу. Увидел, как Мэри Райс поцеловала каждого, и услышал: «До свидания, детки». Потом она закрыла сетчатую дверь, постояла, глядя, как они идут по улице, потом повернулась и ушла в дом.

Я знал ее привычки. Теперь она несколько часов поспит – придя с работы в шестом часу утра, она не ложилась. Соседская девушка Розмари Бандел, присматривавшая за ее детьми, дождавшись ее, уходила к себе, в дом напротив. И остаток ночи у Мэри Райс горел свет. Когда окна у нее были открыты, как сейчас, я слышал фортепьянную музыку, а однажды услышал, как Александр Скурби читает «Большие надежды»[75].

Иногда, если не спалось – жена лежала рядом и смотрела свои сны, – я вставал с постели, шел наверх, садился за стол и слушал соседкину музыку или художественное чтение, смотрел, как она проходит за занавеской или стоит у окна. Иногда там звонил телефон – в ранний неурочный час, – но она неизменно брала трубку после третьего звонка.

Звали ее детей, как выяснилось, Майкл и Сьюзен. На мой взгляд, они ничем не отличались от других окрестных детей, но, когда я видел их, думалось: повезло вам, ребята, у вас мама певунья. И не нужен вам отец. Однажды они подошли к нашей двери, предложили купить банное мыло, а в другой раз попытались продать семена. У нас сада нет – какое там, что тут у нас может вырасти, – но я все равно купил, черт с ними. А в канун Дня Всех Святых они приходили к двери – всегда с нянькой, мать, конечно, на работе, – я давал им шоколадки и кивал Розмари Бандел.

Мы с женой жили в этом районе дольше всех. Видели почти всех, кто селился здесь и уезжал. Мэри Райс с мужем и детьми приехала три года назад. Муж работал в телефонной компании линейным монтером и первое время уходил на работу в семь утра и возвращался в пять часов вечера. Потом перестал приходить в пять. Приходил позже или совсем не приходил. Моя жена тоже это заметила.

– Три дня уже не видела его в доме, – сказала она.

– И я не видел, – сказал я. – Утром на днях я слышал там громкие голоса и детский плач.

Потом на рынке соседка Мэри Райс по другую сторону сказала, что Мэри с мужем разошлись.

– Уехал от нее и от детей, – сказала соседка. – Паразит.

Потом, довольно скоро, нуждаясь в средствах, поскольку муж уволился с работы и уехал, Мэри Райс пошла работать в ресторан, подавала коктейли и со временем привыкла не ложиться всю ночь и слушать музыку или художественное чтение. И петь иногда или напевать без слов. Та же соседка сказала, что она записалась на два заочных курса в университете. Выстраивает себе новую жизнь, сказала эта женщина, – не только для себя новую, но и для детей.

Приближалась зима, и я решил вставить вторые рамы. Когда я стоял снаружи на лестнице, из дому выскочили соседские ребята, Майкл и Сьюзен, с собакой; сетчатая дверь захлопнулась за ними с громким стуком. В куртках они побежали по тротуару, пиная кучки листьев.

К двери подошла Мэри Райс и смотрела им вслед. Потом посмотрела на меня.

– Привет, – сказала она. – Вижу, готовитесь к зиме?

– Да, – сказал я. – Она уже скоро.

– Да нет еще, – сказала она. Потом помолчала минуту, как будто собираясь сказать что-то еще. И сказала: – Приятно было побеседовать.

– Мне тоже, – ответил я.

Это было перед самым Днем благодарения. Через неделю примерно, когда я вошел в спальню с чашкой кофе и соком для жены, она уже проснулась и сидела, приготовясь рассказать свой сон. Она похлопала по одеялу, чтобы я сел рядом.

– Этот сон обязательно надо записать, – сказала она. – Слушай, если хочешь услышать интересное.

– Давай.

Я глотнул из чашки и отдал ей. Она обняла чашку обеими ладонями, как будто у нее озябли руки.

– Мы были на корабле, – сказала она.

– Мы никогда не были на корабле, – сказал я.

– Знаю, но мы на корабле, большом корабле, на лайнере, наверное. Мы в постели, на койке или чем-то таком, и кто-то стучит в дверь и вносит поднос с кексами. Входят, оставляют поднос и уходят. Я вылезаю из постели, иду взять кекс. Я голодная, понимаешь? Но когда прикасаюсь к кексу, он обжигает мне кончики пальцев. А потом пальцы на ногах начинают подгибаться – знаешь, как когда ты напугана? Тогда я ложусь на кровать, но слышу громкую музыку – это Скрябин, – и кто-то начинает греметь стаканами, сотнями стаканов, может, тысячами стаканов, все гремят одновременно. Я бужу тебя и говорю об этом, а ты отвечаешь, что пойдешь посмотришь, в чем дело. Пока тебя нет, помню, луна проплывает за иллюминатором, корабль, должно быть, поворачивал или еще что-то. Потом луна снова показалась и осветила всю комнату. Потом ты вернулся, все еще в пижаме, лег в постель и снова уснул, не сказав ни слова. Луна светила в окно, и все в комнате как будто переливалось; но ты все равно молчал. Помню, я немного боялась тебя, оттого, что молчишь, и пальцы на ногах опять стали подгибаться. Потом я опять уснула… и вот я здесь. Что ты об этом думаешь? Представляешь, какой сон? Это надо же. Что скажешь? Тебе-то ничего не снилось, а? – Она отпила кофе и смотрела на меня.

Я покачал головой. Я не знал, что сказать, сказал только, чтобы она записала это в свой блокнот.

– Черт. Они становятся довольно причудливыми. Как думаешь?

– Запиши в свой блокнот.

Вскоре наступило Рождество. Мы купили и поставили елку и утром Рождества обменялись подарками. Дотти купила мне новую пару варежек, глобус и подписку на журнал «Смитсониан». Я ей духи – она порозовела, когда вскрыла пакетик, – и новую пижаму. Она обняла меня. Потом мы поехали в город обедать с друзьями.

Между Рождеством и Новым годом похолодало. Шел снег, потом опять шел. В один из дней Майкл и Сьюзен вышли строить снежную бабу. Ей вставили в рот морковку. Вечером мне виден был в их окне отсвет телевизора. Мэри Райс по-прежнему каждый вечер уходила на работу, Розмари приходила сидеть с детьми, и каждую ночь, всю ночь напролет там горел свет.

В канун Нового