года мы поехали на другой конец города к друзьям, опять на обед – играли в бридж, смотрели телевизор и ровно в полночь открыли бутылку шампанского. Я пожал Гарольду руку, и мы выкурили по сигаре. Потом мы с Дотти поехали домой.

Но – и тут начинается тяжелое, – когда мы приехали в наш район, улица была перегорожена двумя полицейскими машинами. Маячки на их крышах вращались. Стояли другие машины с любопытными водителями, вышли люди из домов. Большинство были в пальто, но кое-кто в зимнем, поверх домашней одежды, одевшиеся наспех. Дальше по улице стояли две пожарные машины. Одна на нашем дворе, другая на дорожке у Мэри Райс.

Я сказал полицейскому свое имя, объяснил, что мы живем здесь – в доме, где стоит пожарная.

– Перед нашим домом! – закричала Дотти, и полицейский велел нам остановиться здесь.

– Что случилось? – спросил я.

– Кажется, загорелся обогреватель. Так мне сказали. В доме были двое детей. Трое, считая ночную няньку. Она выбралась. Дети не смогли, не буду гадать. Отравились дымом.

Мы пошли к нашему дому. Дотти шла, прижавшись ко мне, держала под руку.

– Боже мой, – проговорила она.

Около дома Мэри Райс в лучах пожарных прожекторов на крыше стоял человек с брандспойтом. Но из него текла только вялая струйка. Окно спальни было выбито, за ним виден был человек, ходивший по комнате с чем-то в руках, возможно, топором. Потом из входной двери вышел другой с каким-то предметом, и я увидел, что это собачка ребят. Мне стало жутко.

Работала съемочная группа одной из местных телевизионных станций – стоял оператор с камерой на плече. Толпились соседи. Моторы пожарных машин работали, время от времени раздавались голоса из динамиков пожарных машин. Но никто из зрителей ничего не говорил. Я посмотрел на них и увидел Розмари – с открытым ртом она стояла рядом с отцом и матерью. Потом вынесли на носилках детей – пожарные, крупные мужчины в касках, защитных костюмах и сапогах, они казались несокрушимыми, словно могли прожить еще сотню лет. Они вышли с носилками – один спереди, другой сзади, – вынесли детей.

Люди вокруг, наблюдавшие за этим, говорили:

– Ужас. – И снова: – Какой ужас.

– Нет! – крикнул кто-то.

Носилки положили на землю. Подошел человек в костюме и вязаной шапке, прослушал стетоскопом сердце у обоих детей, после чего кивнул санитарам скорой, и они подняли носилки.

В это время подъехала маленькая машина, и с пассажирской стороны выскочила Мэри Райс. Она подбежала к санитарам, приготовившимся вдвинуть носилки в санитарную машину.

– Поставьте на землю! – закричала она. – Поставьте на землю!

Санитары остановились, опустили носилки и отступили. Мэри Райс стояла над детьми и выла… да другого слова не найти. Люди отступили, а потом опять приблизились: она упала на колени в снег перед носилками и приложила ладони к лицу одного ребенка, потом другого.

Человек со стетоскопом шагнул к ней и опустился на колени рядом. Другой – может быть, начальник пожарной команды – или помощник начальника – дал знак санитарам, потом подошел к Мэри Райс, помог ей встать и обнял одной рукой за плечи. Человек в костюме встал по другую сторону от нее, но к ней не прикасался. Тот, кто привез ее домой, подошел посмотреть, что происходит, – это был всего лишь испуганный подросток, судомой или помощник официанта. Ему не место было здесь, видеть горе матери. Он это почувствовал, отступил за круг взрослых и смотрел оттуда, как поднимают носилки и вдвигают в санитарную машину.

– Нет! – сказала Мэри Райс и кинулась к машине, куда вдвигали носилки.

Тогда я подошел к ней – больше никто не двинулся с места, – взял ее за руку и сказал:

– Мэри, Мэри Райс.

Она резко повернулась ко мне:

– Я вас не знаю, что вам нужно?

Она вырвала руку и ударила меня по лицу. После этого забралась в машину вместе с санитарами, машина с пробуксовкой, включив сирену, поехала по улице, и люди разбегались перед ней.

В ту ночь я плохо спал. И Дотти стонала во сне, ворочалась. Я знал: всю ночь ей снилось, что она где-то далеко от меня. Утром я не спросил, что ей снилось, и она не выразила желания рассказать. Но когда я принес ей сок и кофе, на коленях у нее были блокнот и ручка. Она закрыла блокнот с ручкой и посмотрела на меня.

– Что происходит у соседей? – спросила она.

– Ничего, – сказал я. – В доме темно. На снегу повсюду следы шин. В спальне детей выбито стекло. И все. Больше ничего. Если бы не это, не окно спальни, не подумаешь, что был пожар. Что двое детей погибли.

– Бедная женщина, – сказала Дотти. – Господи, какое несчастье. Помоги ей Бог. И нам тоже.

В то утро проезжавшие машины замедляли ход, и люди смотрели на дом. Пешеходы подходили к фасаду, заглядывали в окно, смотрели на перепаханный снег перед домом и шли дальше. Около полудня, когда я сидел у окна, подъехал и остановился универсал. Из него вышла Мэри Райс с бывшим мужем, отцом детей, и направились к дому. Шли медленно, и на ступеньках он взял ее под руку. Дверь террасы так и была распахнута со вчерашней ночи. Мэри Райс вошла первой. За ней он.

Вечером в местных новостях мы увидели все вчерашнее снова.

– Не могу на это смотреть, – сказала Дотти, но все равно смотрела – вместе со мной.

Показывали дом Мэри Райс, человека со шлангом на крыше, льющего воду в разбитое окно. Потом показали, как выносят детей, и снова мы увидели, как Мэри Райс упала на колени. И когда носилки вдвигают в машину, – как Мэри Райс оборачивается к кому-то и кричит: «Что вам нужно?»

В начале следующего дня к дому подъехал универсал. Едва он остановился и не успел еще заглушить мотор, как с крыльца спустилась Мэри Райс. Из автомобиля вышел мужчина, поздоровался с Мэри и открыл перед ней пассажирскую дверь. Они уехали на похороны.

После похорон он прожил в доме четыре дня, а на следующее утро, когда я встал, по обыкновению рано, машины там уже не было – я понял, что он уехал ночью.

В то утро Дотти рассказала мне сон. Она была в доме, не в городе, пришла белая лошадь и посмотрела на нее через окно. И она проснулась.

– Хочу что-нибудь сделать, выразить наше сочувствие, – сказала Дотти. – Хочу позвать ее к нам на обед.

Но шли дни, а мы ничего не предпринимали в смысле приглашения – ни Дотти,