рыночной площади, на которую открывался тот полупустой дворик, где они сидели за столиком и пили свое лимонное, зашел павлин. Возле самого входа был кран, из крана капала вода, павлин остановился и подставил клюв. Когда он пил, горло у него ходило то вверх, то вниз. Затем павлин медленно прошел вдоль пустых столиков и направился к ним. Халприн бросил на плиточный пол вафлю. Не удостоив их взглядом, птица раскрошила ее о камень и стала подбирать кусок за куском.

– Прямо как ты, – сказал он.

Она встала.

– Ну и оставайся. Ты своего добился. Окончательно слетел с катушек. Ты о самоубийстве не задумывался? Все стало бы куда проще.

Она постояла еще минуту, вцепившись в сумочку, а потом пошла между пустыми столиками прочь.

Он подозвал официанта, который видел всю сцену от начала и до конца. Через минуту официант поставил перед ним еще одну бутылку лимонного и чистый стакан. Потом, не говоря ни слова, слил ему то, что осталось в ее стакане, а стакан и бутылку унес.

С того места, где сидел Халприн, были видны гавань и привезший их круизный лайнер. Гавань была слишком мелкая для того, чтобы в нее могло войти судно таких размеров, так что лайнер встал на якорь в четверти мили, за волнорезом, а до берега утром их довез катер. Вход в гавань был узкий и две с лишним тысячи лет тому назад дал повод для легенды о том, как давным-давно тут стоял Колосс, расставив свои гигантские ноги так, чтобы они уперлись в противоположные берега. На рынке продавались открытки со смешным полудетским изображением Колосса, между ног у которого снуют суда.

Буквально через несколько минут она вернулась к столику и села так, как будто ничего не случилось. С каждым днем у них все лучше получалось причинять друг другу боль. С каждым днем ранить друг друга у них все очевиднее входило в привычку. Ночью он тоже об этом помнили, занимаясь любовью разнузданно и самозабвенно, так что тела схлестывались, как ножи в темноте.

– Ты же это не всерьез, правда? – спросила она. – Ты же на самом деле ничего такого не сделаешь? Ну, насчет того, чтобы остаться здесь и все такое?

– Да брось. Ты же слышала все, что я сказал, правда? Было похоже, что я шучу?

Она по-прежнему глядела на него не отрываясь.

– Сколько у тебя денег? – спросил он.

– Ни цента. Нисколько. Все деньги у тебя, милый. Ты все их носишь с собой. Поверить не могу, что со мной такое случилось, но мне даже сигареты не на что купить.

– Прости. Н-да, – он немного помолчал, – а ведь мы с тобой сейчас выглядим, и ведем себя, и даже говорим, как два конченых хемингуэевских персонажа. Вот что самое страшное, – сказал он.

Она рассмеялась.

– Ну, если это единственное, что тебя пугает, – сказала она. И добавила: – У тебя есть пишущая машинка.

– А вот это правда. И здесь наверняка должны продавать бумагу и всякие там карандаши. Или ручки. Вот, кстати, ручка. Прямо у меня в кармане. – Он прочертил по бумажной скатерти несколько четких вертикальных линий. – Пишет. – И улыбнулся в первый раз за весь разговор.

– А сколько времени это займет? – спросила она и подвесила паузу.

– Понятия не имею. Может, полгода, может, больше. Знавал я людей, которые… Может, и больше. Ты же в курсе, что я никогда раньше ничего подобного не делал. – Он отхлебнул из стакана, не глядя на нее. Дышать он стал медленнее.

– Не думаю, что у нас получится, – сказала она. – Не думаю, что ты, что мы на что-то такое способны.

– Если честно, я тоже так не думаю, – сказал он. – Я же не прошу тебя остаться. И не принуждаю. Корабль уйдет часов через пять-шесть, у тебя есть время подумать. Деньги я, конечно, разделю. Прости еще раз. И я не хочу, чтобы ты со мной тут оставалась, если ты сама этого не хочешь. А я, наверное, останусь. Жизнь прошла наполовину, даже больше чем наполовину. И единственное по-настоящему крутое событие за последние не знаю сколько лет – что я в тебя влюбился. Единственное. За много-много лет. Я не верю в жесты с тех пор, как был совсем сопливым, до того, как женился на Кристине, – но это, наверное, как раз и будет что-то вроде жеста. Называй как хочешь. Ну то есть если и впрямь получится. И мне кажется, что может получиться, если я здесь останусь. Я понимаю, что звучит безумно. И как насчет нас, я тоже не знаю. Я хочу, чтобы ты осталась. Ты для меня очень много значишь, ну ты в курсе. Но ты теперь должна делать только то, что сама считаешь правильным, отныне и вовеки веков. Если подумать здраво, – он повертел в руке стакан, – то, как мне кажется, ловить тут уже нечего. Ты посмотри на меня! У меня же руки трясутся, господи прости. – Он поднял руки повыше, над столешницей, чтобы она сама убедилась. Потом покачал головой. – В любом случае тебя там кто-то да ждет. В смысле, если ты решишь ехать.

– Прямо как ты когда-то.

– Да, прямо как я когда-то. Ждал.

– Я хочу остаться, – сказала она через минуту. – Если ничего не получится, если станет понятно, что ничего не получается, мы же поймем, поймем почти сразу, через неделю-другую. И уехать я смогу в любой момент.

– В любой момент, – сказал он. – Я тебя удерживать не стану.

– Станешь. Если я и впрямь решусь уехать, ты найдешь способ. Не мытьем, так катаньем.

Они подняли головы. Стая голубей над ними развернулась, зачастила крыльями и понеслась по кривой в сторону моря.

– Ну что, давай попробуем, – сказала она и дотронулась до тыльной стороны его левой руки, в которой он держал стакан. Правая лежала на бедре, сжатая в кулак. – Ты останешься, я останусь, мы оба останемся, да? А там поглядим. Милый?

– Хорошо, – сказал он, начал подниматься из-за стола, но снова сел. – Хорошо, так и сделаем. – Дыхание у него опять выровнялось. – Я поговорю с кем-нибудь, чтобы вещи перевезли с корабля, и о возврате денег за оставшуюся часть поездки. А потом разделю деньги на двоих. Сегодня же поделим деньги. Нам обоим так будет спокойнее. Заселимся в гостиницу на одну ночь, поделим деньги, а завтра подыщем жилье. Но знаешь, по-моему, ты права: я рехнулся. Окончательно рехнулся – кроме шуток.

Она заплакала. Он погладил ее по руке и почувствовал, как у самого на глазах навернулись слезы. Он взял ее за обе