за ухо, приказал подогнуть колени, взобрался верхом и поскакал прочь.

Он пересек пустошь и углубился в сухие, заросшие шалфеем холмы. Остановился на пригорке, оглянулся на их старый хутор. Пожалел, что у него нет динамита с подрывной машинкой, чтобы разом стереть хутор с лица земли – как вот Лоуренс Аравийский взрывал все эти поезда[67]. Его раздражал сам вид старого хутора. И еще они там все больные на голову. Никто о них не пожалеет. А сам-то он пожалеет? Нет, не пожалеет. А потом, земля-то останется, яблони тоже. Да пошла эта земля с яблонями! Жаль, что у него нет динамита.

Он повернул Эм в пересохшее русло ручья. Солнце немилосердно жгло спину, но он доскакал галопом до конца глубокого узкого каньона. Остановился, спешился, вытащил из-за валуна тряпку, в которой лежали большой армейский револьвер «смит-вессон», бурнус и тюрбан. Переоделся, засунул револьвер за пояс. Тот выпал. Засунул снова, он выпал опять. Решил, что повезет револьвер просто в руке, хотя он тяжелый и править будет трудно. Придется проявить определенную ловкость, но он решил, что справится. Решил, что ему это по мозгам.

Вернувшись на хутор, он завел Эм в конюшню и двинул в дом. Увидев, что пепельница из лосиного копыта так и валяется в саду и на нее уже пристроилось несколько мух, он хмыкнул: старикану слабо выйти из дома и подобрать ее. Тут ему в голову пришла одна мысль.

Он ворвался в кухню. Папаша Хатчинс, довольно уютно устроившись у кухонного стола, помешивал кофе с молоком и при виде его явно очумел. Мамаша Хатчинс маячила у плиты, ставила еще один пирог.

– Яблоки, яблоки, яблоки! – заверещал Руди.

Доверещав, он дико расхохотался, помахал в воздухе своим «кольтом», а потом повел их в гостиную. Бен поднял голову, почти не проявляя никакого интереса, потом снова погрузился в книгу. Он читал «Удар бичом» Люка Шорта.

– Ну вот, – сказал Руди и стал повторять все громче: – Ну вот, ну вот, ну вот!

Мамаша Хатчинс выпятила губы, будто дожидаясь поцелуя, – хотела свистнуть Буяну, но Руди только засмеялся и заулюлюкал. Ткнул в окно стволом своего «винчестера».

– Вон ваш Буян, – сказал он.

Мамаша Хатчинс и Папаша Хатчинс разом посмотрели и увидели, что Буян трусит в сад с пепельницей в пасти.

– Вон ваш старик Буян, – сказал Руди.

Папаша Хатчинс застонал и с мучительным стуком упал на колени. Мамаша Хатчинс встала с ним рядом, бросив на Руди умоляющий взгляд. Руди стоял от нее в метре с небольшим, чуть вправо от подставки для ног, обтянутой красной искусственной кожей.

– Руди, сынок, ты ж не сделаешь ничего такого, о чем потом пожалеешь. Ты не станешь стрелять в меня и в своего папу, правда, Руди?

– Он мне не папа, не папа, не папа, – произнес Руди, пританцовывая по комнате и время от времени бросая взгляды на Бена, который после первой мимолетной вспышки интереса к происходящему больше не шевелился.

– Не надо так говорить, Руди, – мягко укорила его Мамаша Хатчинс.

– Сын, – Папаша Хатчинс на миг перестал хлюпать носом, – ты ж не станешь обижать бедного беспомощного разбитого старика с больной простатой, правда? А?

– Вот еще раз выставишь его, еще раз выставишь, и я его тебе отстрелю, – сказал Руди, поводя уродливым куцым стволом «бульдога» тридцать восьмого калибра прямо под внушительным носом Папаши Хатчинса. – Я тебе покажу, как я тебя урою! – Он еще минутку помахал стволом, потом снова заплясал. – Нет-нет, я вас не застрелю. Это для вас больно жирно.

Тем не менее он пальнул из ручного пулемета «браунинг» в кухонную стену, чтобы все поняли: он не шутит.

Бен поднял глаза. Выражение его лица было безобидным, невозмутимым. Минуту он смотрел на Руди, не узнавая, потом снова уткнулся в книгу. Он находился в роскошном номере отеля под названием «Палас» в Виргиния-Сити. Внизу в баре его дожидались три-четыре недобрых парня, но пока он собирался спокойно принять первую за три месяца ванну.

Руди немного помедлил, потом дико огляделся по сторонам. Взгляд его упал на большие напольные вокзальные часы, которые были у них в семье уже семь лет.

– Вон те часы видишь, ма? Когда б-большая стрелка наедет на маленькую, будет взрыв. Бах! Пум! Все взлетит в воздух! Та-дам!

После этого он выскочил из дома и спрыгнул с крыльца.

Он присел под яблоней в сотне метров от дома. Решил там дождаться, когда они все соберутся на крыльце: Мамаша Хатчинс, Папаша Хатчинс, даже Бен; соберутся с теми жалкими пожитками, с которыми не готовы расстаться, там-то он их быстренько и перестреляет, одного за другим. Он посмотрел на крыльцо через прицел, поймал в перекрестье окно, плетеное кресло, треснувший цветочный горшок, который засыхал на солнце на ступеньке крыльца. Потом шумно выдохнул, сел поудобнее и приготовился ждать.

Он ждал и ждал, а они все не появлялись. По саду расхаживала стайка калифорнийских горных перепелов, они то и дело останавливались поклевать паданцы или поискать вкусного жирного червяка у ствола яблони. Он принялся их разглядывать и через некоторое время забыл, что нужно следить за крыльцом. Сидел неподвижно за деревом, почти не дыша, а птицы его не видели и подбирались все ближе и ближе, тихо переговариваясь между собой по-перепелиному, поклевывая яблоки и дотошно разглядывая землю. Он немножко подался вперед, напряг слух – что они там обсуждают. Перепела разговаривали про Вьетнам.

Этого Руди уже не выдержал. Он едва не заплакал. Захлопал руками, обращаясь к перепелам, и спросил:

– Кто?

Бен, Вьетнам, яблоки, простата: что это все значит? Есть ли какая-то связь между Мэттом Диллоном и Джеймсом Бондом? Между Одджобом и капитаном Изи?[68] Если да, при чем тут Люк Шорт? И Тед Трублад?[69] Мысли спутались.

Бросив последний тоскливый взгляд на пустое крыльцо, он засунул в рот оба блестящих, недавно вороненых ствола своей двустволки двенадцатого калибра.

Перевод А. Глебовской

Из «Дневника Августины»[70]

11 октября

– Даже не думай. – Она смотрела на него, не отрываясь. – Милый мой, что за бред. Как тебе такое в голову пришло.

Он пожал плечами. Не глядя на нее, отхлебнул безалкогольного пива. С лимоном.

– Ты просто сошел с ума.

Она обвела глазами другие столики. Десять часов утра. Да и сезон на острове такой, что туристы успели разъехаться. За столиками почти никого, а с некоторых официанты даже не стали снимать стулья.

– Ты спятил? Нет, ты серьезно?

– Забудь, – сказал он. – Просто выбрось из головы.

С