Он вырвал руку и стал сам нащупывать себе дорогу палкой, которую иногда называл Копьем.

– Ну-ну, поглядим. Большой человек, как же. Только маленький еще, – сказала она. – Но ничего, как мама говорит, – придет твое время.

Перевод В. Михайлина

Ярко-красные яблоки[62]

– Мамочка, мне не пописать, – произнес Папаша Хатчинс, выходя из уборной со слезами на глазах.

– Пап, амбар прикрой! – прикрикнул на него Руди. От старика его тошнило, рука яростно дернулась. Он вскочил со стула и заозирался в поисках своего бумеранга. – Ма, ты мой бумеранг видела?

– Нет, не видела, – терпеливо ответила Мамаша Хатчинс. – Руди, не рыпайся, сейчас я твоим папой займусь. Слышал же, что он сказал: ему не пописать. Но ты амбар-то все-таки прикрой, папуля, Руди дело говорит.

Папаша Хатчинс шмыгнул носом, однако повиновался. Мамаша Хатчинс подошла к нему с озабоченным видом, спрятав ладони под фартук.

– Мамочка, доктор Портер сказал, что так вот и будет! – Папаша Хатчинс привалился к стене с таким видом, будто прямо сейчас умрет. – Говорил, что в один прекрасный день я встану и мне будет не пописать.

– Заткнись! – рявкнул Руди. – Заткнись. Бурчит, бурчит, бурчит, бурчит всякую муть целый день. Все, с меня хватит!

– Ты б и сам помолчал, Руди, – слабым голосом попросила Мамаша Хатчинс, отступая на шаг-другой и волоча за собой Папашу.

Руди принялся расхаживать по линолеуму в скудно обставленной, но опрятной гостиной. Он то всовывал руки в карманы, то выдергивал обратно и бросал злобные взгляды на Папашу Хатчинса, обмякшего в руках у Мамаши Хатчинс.

Но тут из кухни долетел теплый аромат свежего яблочного пирога, и Руди в предвкушении облизал губы, вспомнив сквозь пелену горячего гнева, что скоро пора перекусить. Время от времени он поглядывал краем глаза на старшего брата Бена – тот сидел в тяжелом дубовом кресле в углу, рядом с ножной швейной машинкой. Но Бен ни разу не поднял глаз от затрепанного экземпляра «Неугомонных стволов»[63].

Бена Руди не просекал. Руди продолжал метаться по комнате, время от времени роняя стул или разбивая лампу. Мамаша Хатчинс и Папаша Хатчинс помаленьку продвигались в сторону уборной. Руди резко остановился и зыркнул на них, потом снова вгляделся в Бена. Ну не просекал он Бена. Он их всех не просекал, но Бена даже меньше остальных. Ему очень хотелось, чтобы Бен его иногда замечал, но Бен вечно сидел, уткнувшись носом в книгу. Бен читал Зейна Грея, Луиса Ламура, Эрнеста Хейкокса, Люка Шорта[64]. Бен считал, что Зейн Грей, Луис Ламур и Эрнест Хейкокс пишут неплохо, но им далеко до Люка Шорта. Люка Шорта он считал лучшим из этой компании. Книги Люка Шорта он перечитывал по сорок-пятьдесят раз. Нужно ж было как-то убивать время. С тех пор как лет семь или восемь назад у него оборвалась страховка, когда он подрезал деревья для Тихоокеанской лесопилки, ему надо было так или иначе убивать время. С тех пор у него шевелилась только верхняя половина тела, а еще он, похоже, разучился говорить. С самого дня падения не произнес ни слова. С другой стороны, он всегда был тихим, даже когда раньше жил в доме: никого не напрягал. И теперь не напрягает, утверждала мама, если ее спрашивали. Тише мыши, и доглядывать за ним несложно.

Кроме того, первого числа каждого месяца Бену присылали небольшую пенсию по инвалидности. Немного, но на прожитье им всем хватало. Когда пошла пенсия, Папаша Хатчинс уволился с работы. Объяснил это тем, что не поладил с боссом. Руди из дома вообще не уезжал. Он даже школу не окончил. Бен окончил, а Руди из старшей школы выгнали. Теперь он боялся, что его призовут. От одной этой мысли начинал сильно нервничать. Ему вовсе не хотелось, чтобы его призвали. Мамаша Хатчинс никогда не работала, вела хозяйство. Умом особо не вышла, но умела сводить концы с концами. Время от времени, если деньги заканчивались раньше конца месяца, ей приходилось топать в город, пристроив ящик румяных яблок на спине, и продавать их по десять центов на углу перед аптекой Джонсона. Мистер Джонсон и его провизоры ее знали, и она каждый раз угощала мистера Джонсона и его провизоров блестящим красным яблочком, предварительно его отполировав спереди о платье.

Руди принялся рубить воздух и размахивать воображаемым мечом, покряхтывая в такт движениям руки. Он, почитай, позабыл про пожилую парочку, затаившуюся в коридоре.

– Ты, папуля, не волнуйся, – тихо приговаривала Мамаша Хатчинс. – Доктор Портер тебя вылечит. Да операция на простате дело житейское. Вон, посмотри на премьер-министра Макмиллана. Помнишь премьер-министра Макмиллана, папуль? Он когда был премьер-министром, ему тоже простату прооперировали, так он мигом очухался[65]. Мигом. Ну, приободрись. Зачем…

– Заткнись! Заткнись! – Руди свирепо метнулся к ним, но они отступили вглубь узкого прохода.

По счастью, Мамаше Хатчинс хватило сил свистнуть Буяну, здоровенному лохматому псу, который тут же примчался с заднего крыльца и уперся передними лапами Руди в тощую грудь, отпихнув его на шаг-другой.

Руди медленно отступил, морщась от вони из собачьего рта. Пересекая гостиную, он схватил самую дорогую для Папаши Хатчинса вещь, пепельницу из лосиного копыта, и швырнул эту прогорклую дрянь в сад.

Папаша Хатчинс снова заревел. Нервы у него были ни к черту. С тех пор как месяц назад Руди его едва не угробил, нервы его, которые и так-то были не очень, стали совсем ни к черту.

А дело было так: Папаша Хатчинс принимал ванну, а Руди подобрался к нему и бросил в ванну старый фонограф. Дело могло кончиться плохо и даже фатально, если бы Руди не забыл впопыхах воткнуть вилку в розетку. А так фонограф просто влетел в открытую дверь и саданул старика по ноге, где остался здоровенный синяк. Это было сразу после того, как Руди посмотрел в городе фильм под названием «Голдфингер»[66]. Теперь остальные постоянно были более или менее настороже, особенно после поездок Руди в город. Кто знает, каких еще идей ему там подкинут в этом кинотеатре? Он же очень впечатлительный. «В этом возрасте все впечатлительные», – говаривала Мамаша Хатчинс Папаше Хатчинсу. Бен ничего не говорил, ни за, ни против. Бена никто не просекал, даже его собственная мать Мамаша Хатчинс.

Руди убрался на конюшню, съел там половину пирога, потом взнуздал Эм, свою любимую верблюдицу. Вывел ее через заднюю дверь, благополучно миновал сложную систему силков, ловчих ям и ловушек, поставленных для беспечных и несведущих. Выбравшись, он потянул Эм